Книга Измена. Любовь, которой не было, страница 18 – Ася Исай

Я отшатываюсь, как от огня. Руки сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.

Его голос всё ещё висит в воздухе густым, и в этот момент объектив камеры ловит меня в прицел, точно приговор, от которого уже не увернуться.

Свет софитов бьёт в лицо холодным, белым ножом, оставляя после себя слепые пятна перед глазами. Я щурюсь, но не отвожу взгляда. Дима стоит посреди моего маленького двора. Гримёрша замерла с кисточкой в руке, оператор прижимает камеру к плечу плотнее, красная лампочка мигает чаще.

— Ты хочешь трогательный выпуск? — голос срывается, но я заставляю его звучать ровно, хотя внутри всё дрожит мелкой, злой дрожью. — Снимай. Снимай всё. Пусть люди увидят, какой ты на самом деле.

Дима делает шаг вперёд, улыбка всё ещё приклеена к его лицу, но в глазах уже мелькает тревога — та самая, которую он всегда прячет за телесуфлёром.

— Оль, солнышко, давай без истерик…

— Нет, — обрываю его. — Что ты. Никаких истерик. Я уехала не из капризов. Я уехала подальше от тебя и твоих поступков. От твоих рук в волосах той девчонки в гримёрке. От твоего «ты умная, поймёшь».

Слёзы текут по щекам горячими дорожками, но я не вытираю их. Пусть камера ловит каждую. Пусть видит, как дрожат мои пальцы, когда я поднимаю руку и медленно стягиваю с безымянного пальца обручальное кольцо.

Золото холодит кожу, оставляя после себя бледную полоску. След тех лет, которые я считала счастьем.

Я делаю шаг к нему, близко, так близко, что чувствую тепло его тела.

— Не появляйся больше в моей жизни, — произношу тихо, вкладывая кольцо ему в нагрудный карман рубашки, пальцы касаются ткани. — Ты так стремился к свободе. Вот она. Забирай.

Дима больно хватает меня за запястье, глаза его расширяются.

— Оль, подожди, ты не можешь вот так…

— Могу, — выдыхаю, вырывая руку. Кожа в том месте, где он держал, горит. — И больше никогда не приезжай. Ни с камерами, ни без. Это моя жизнь. Без тебя.

Я разворачиваюсь на каблуках. Трава под ногами влажная, холодная, промокает носки мгновенно. Лепестки вишни, сбитые ветром, липнут к подошвам.

Иду к крыльцу, спина прямая, хотя внутри всё дрожит так, что зубы вот-вот начнут стучать. Дверь за мной закрывается с мягким щелчком, и этот звук отрезает меня от всего: от света софитов, от его голоса. От прошлого.

Прислоняюсь спиной к косяку, ноги подкашиваются. Сползаю по стене на пол, обхватываю колени руками.

Слёзы приходят сразу — не тихие, а тяжёлые, рвущие грудь всхлипами. Я плачу так, что горло жжёт, а в ушах стоит гул. Почему его реакция так зацепила меня? Почему, когда Лёша посмотрел на меня тем взглядом — шок, боль, недоверие в разноцветных глазах — у меня внутри всё перевернулось? Его молчание перед тем, как хлопнула дверь, теперь сидит под рёбрами, как заноза.

Глубоко. Живо. Больно.

Я не знаю, сколько времени сижу так. За окном сгущаются сумерки, небо становится густо-фиолетовым, потом чёрным. В комнате темнеет, только тусклый светильник у стола бросает жёлтый круг на половицы.

Лисёнок в корзине посапывает тихо, его дыхание — единственный спокойный звук в этом доме. Я встаю, ноги онемели, в коленях покалывает. Подхожу к окну. Фургоны уже уезжают — красные габаритные огни тают в темноте, как угасающие угли.

После них остаётся только тишина и слабый, но настойчивый запах его парфюма, который ветер принёс сквозь щели. Он висит в воздухе, как напоминание, от которого хочется вымыть весь дом.