Книга Измена. Любить нельзя ненавидеть, страница 77 – Екатерина Мордвинцева

Его руки, сильные и уверенные, легли мне на поясницу. Он начал массировать, повторяя заученные движения.

— Как? Помогает?

— Не знаю, — честно призналась я. — Пока не больно.

— А, да, — он смутился. — Ну, представь, что больно.

Я закрыла глаза, пытаясь представить. Но вместо боли чувствовала только тепло его рук и его сосредоточенное дыхание у меня над ухом. Это было… приятно. Успокаивающе.

— Дыши, — скомандовал он. — «Собачкой». Как учили.

Я попыталась дышать часто и поверхностно, как на курсах. Он продолжал массаж, что-то бормоча себе под нос — видимо, повторяя инструкцию.

Вдруг я не выдержала и рассмеялась. От всей этой абсурдности, от его серьезного лица, от того, как мы, два взрослых человека, сидим на полу и играем в роды.

Он сначала опешил, потом тоже рассмеялся.

— Что? Я что-то не так делаю?

— Нет, — я вытерла слезы. — Все правильно. Просто… это так мило с твоей стороны.

Он улыбнулся, и его лицо озарилось такой нежностью, что у меня снова защемило сердце, но на этот раз — от счастья.

— Я же обещал. Быть опорой.

Он выключил камеру, но не убрал руки.

— Знаешь, а ведь это не так уж и страшно, — сказал он задумчиво. — Когда мы вместе.

— Да, — согласилась я, кладя свою руку поверх его. — Не страшно.

Мы сидели так на полу, в луже зимнего солнца, заливавшего гостиную, и я поняла, что готова. Готова простить. Готова снова пустить его в свое сердце. Не потому что он искупил вину, а потому что он стал другим человеком. Человеком, который заслуживал второго шанса. И я была готова этот шанс ему дать. Окончательно и бесповоротно.

Марк

Смех, прозвучавший в гостиной во время нашей «репетиции», стал тем самым щелчком, который окончательно перевел наши отношения в новое качество. Он был легким, естественным и смыл последние остатки натянутости. После того дня Маша перестала просто «позволять» мне заботу. Она начала принимать ее как нечто само собой разумеющееся, а иногда — и сама проявлять инициативу.

Как-то вечером, вернувшись с работы, я застал ее на кухне за приготовлением ужина. Не просто разогреванием того, что оставила домработница, а настоящего ужина — с пастой собственного приготовления и соусом, аромат которого сводил с ума.

— Что случилось? — пошутил я, снимая пальто. — Наш повар объявил забастовку?

— Решила вспомнить старые навыки, — она улыбнулась, помешивая соус. — А то ты тут один весь кулинарный подвиг на себя забрал.

Мы ужинали при свечах. Она накрыла на стол в столовой, чего не делала с тех пор, как вернулась в этот дом. Пахло чесноком, базиликом и чем-то неуловимо домашним, тем, что я давно забыл.

— Вкусно, — сказал я, и это было слабым словом для того восторга, что я испытывал. — Как в тот раз в Риме.

Ее глаза блеснули.

— Ты помнишь?

— Каждый день, — честно признался я. — Помню, как ты облизывала пальцы, когда ела тирамису, и как мы заблудились в Трастевере и нашли ту самую крошечную тратторию.

— А я думала, ты помнишь только деловые встречи в тех поездках, — в ее голосе прозвучала легкая грусть.

— Я был идиотом, — констатировал я. — Гонялся за призраками успеха, не замечая настоящего богатства, которое было рядом.

Она протянула руку через стол и коснулась моей.

— Не будь так строг к себе. Мы оба ошибались. Я тоже слишком многого ждала, не говоря об этом вслух. Думала, ты должен догадываться.