Книга Няня для своей дочери. Я тебя верну, страница 123 – Саяна Горская

Дом…

Странно, но старое поместье больше не вызывает у меня того вязкого, почти суеверного отторжения, которое я чувствовала в первые дни. Не кажется логовом и не грозит придавить стенами.

Он вдруг сделался тем, чем и должен был быть с самого начала, — домом. Большим, старым, уставшим, скрывавшем в себе слишком много чужих тайн, но всё-таки домом. Местом, где можно запереть дверь и хотя бы ненадолго поверить, что зло осталось снаружи.

Анюта засыпает быстро. Просто отключается от усталости, едва голова её касается подушки. Она очень многое пережила сегодня. Мы с Андреем долго сидим по обе стороны её кровати и молчим, пока дыхание её не выравнивается и не становится глубоким, спокойным.

Завтра нам предстоит серьёзный разговор, нужно будет объяснить всё произошедшее. Врать наполовину и говорить правду наполовину. Рассказывать ребёнку о матери то, что ребёнок способен выдержать, и скрывать то, чего не выдержит ни один взрослый.

Но это будет завтра.

Сегодня она здесь, в безопасности. И этого уже достаточно.

Выходим из детской. Я чувствую себя не человеком, а пустой оболочкой, в которой по недоразумению ещё держится душа. Меня ведёт, и, если бы не Андрей, поддерживающий меня за локоть, я бы распласталась прямо здесь, на полу в коридоре. Но он не отпускает. Делает это как-то очень по-своему, без лишних слов и сантиментов. Просто кладёт ладонь мне между лопаток и ведёт вниз, в гостиную, мягко освещённую огнём камина.

Дальше начинается допрос, иначе не назовёшь.

Только это не полицейский допрос, не попытка поймать на лжи и не желание добить меня вопросами в тот момент, когда я и без того еле держусь.

Это способ Андрея не сойти с ума.

Разложить хаос по папкам, пронумеровать, расставить по хронологии, связать между собой то, что у нормального человека просто не уместилось бы в голове.

Он усаживает меня на диван, садится рядом, открывает планшет и с той сосредоточенной, почти суровой основательностью, которая в другое время меня бы, наверное, раздражала, собирает картину по кускам.

Когда именно я узнала о близняшке. Что сказала мама. Дословно, если возможно. Что сказали мне в лаборатории. Что именно Элла говорила в моей комнате. В каком порядке. Какие слова повторяла особенно часто. Когда я решилась бежать. Что взяла с собой. Как ехали. Где бросила машину. Какими маршрутами она велела петлять по городу. Когда именно я позвонила маме. Что говорила Тамара.

Особенно въедливо спрашивает про Эллу.

Не перебивает, когда я сбиваюсь, но и не позволяет уходить в туман. Мягко, настойчиво возвращает к сути. Уточняет, перепроверяет, просит вспомнить интонации, лица, паузы, даже жесты. Отдельные фразы записывает почти дословно. Иногда замирает, смотрит в экран планшета, и я буквально вижу, как в его голове щёлкают пазлы, как одна деталь входит в сцепку с другой, рождая новую, ещё более страшную общую картину.

Временами нас обоих пробирает озноб, не только от воспоминаний, но и от масштаба. От того, насколько долго, хладнокровно и продуманно Элла всё это плела. Как последовательно готовила почву, как аккуратно натягивала нити, чтобы в нужный момент дёрнуть за нужную.

Я и раньше понимала, что она опасна. Но только теперь, сидя напротив Андрея и вываливая на него всё случившееся, по-настоящему вижу размах её безумия.