Книга Развод. Одержимость Шахова, страница 14 – Tommy Glub

Он резко поворачивается, метает взгляд, будто стрелу:

— Ты ела мои завтраки два года и не жаловалась. Обещаю, я не испортился как повар.

Мгновенно сглатываю ком в горле. Я слишком хорошо помню его утренние обеды, наш общий ритуал, когда мы по выходным часами могли завтракать, болтать и смотреть друг на друга с теплом. Тогда это было счастье, сейчас — только леденящая пустота. Но мне приходится объясниться, иначе не отвяжется:

— Я не пью кофе и не ем бекон, — вкрадчиво произношу, отворачиваясь. — Извините.

— Почему? — спрашивает он недоверчиво. — Говори. Я хочу знать, что с тобой.

Его настойчивость пугает, но отчасти у меня внутри все негодует: «Почему он вдруг решил проявить такое участие?»

— Когда-то я тоже любила крепкий кофе и бекончик, особенно с вами, — признаю негромко. — Но теперь у меня проблемы со здоровьем. Принимать жирное и кофеин мне нельзя, особенно после антидепрессантов, даже если сейчас я уже их не пью. Я посадила желудок и не хочу снова проходить через больницы. Могу показать медкнижку, не сомневайтесь, я не прикидываюсь.

Сергей стискивает губы, смягчаясь лишь на секунду:

— У тебя… серьезные проблемы?

— Ну да. — Гляжу прямо ему в глаза, ощущая, как в памяти всплывают мучительные дни в роддоме и после, когда я была абсолютно здорова, но все пошло наперекосяк благодаря «подтасованным документам» и его действиям. — На самом деле, я была в порядке. Но… вы ведь в курсе. Вы же платили врачам, чтобы подделать мой диагноз.

Секунду он молчит, явно борясь с чем-то внутри. А во мне вскипает горькая обида и воспоминания о том, как меня запирали в больнице под предлогом «лечения», а ребенок в это время находился у него. Дима тихо причмокивает своей бутылочкой, поглядывает то на меня, то на своего папу, совершенно не понимая, насколько все вокруг насыщено подспудным конфликтом.

И я про себя повторяю как мантру: «Ради сына… Все это ради сына».

Но ненависть к нему, к этому мужчине, словно растекается внутри огненной рекой, угрожая спалить и без того измученное сердце.

Когда за Шаховым закрывается дверь, я словно выныриваю из удушающего пространства: внезапно в просторном доме становится легко дышать. То самое место, которое минуту назад, кажется, сжималось со всех сторон, теперь не сжимается.

Он уехал как можно скорее, позволив мне и сыну побыть вдвоем.

Как будто я сбросила невидимые оковы — вот он, первый светлый момент за утро. Димочка, заливисто улюлюкая, лежит на мягком коврике и играет с погремушкой. Слышу, как шарики внутри звонко перекатываются, отчего малыш хихикает, размахивая ручками. Ножки дергаются энергично, будто он хочет куда-то умчаться на этих крошечных ступнях.

От одной мысли, что теперь могу прикасаться к сыну без страха, внутри все теплеет. Как часто я мечтала о таком простом счастье: видеть его улыбку каждый божий день, слышать смешные возгласы, обнимать, целовать. Кажется, я до сих пор не до конца верю, что это правда — он рядом, мой родной мальчик.

Это уже не сон.

В гостиной светло, солнце мягко льется сквозь светлые шторы, до пола спадающие ровной волной. Все выглядит настолько упорядоченно: игрушки в манеже разложены по цветам, плед застелен так ровно, будто здесь никто не живет. Этот стерильный порядок немного гнетет, ведь я привыкла к легкому хаосу, хотелось бы раскидать детских игрушек, не проветривать сладковатый запах каши и молока. Но что уж поделать: Шахов — законченный перфекционист. Все должно быть подчинено его идеальному порядку.