Книга Шестеро на одного, страница 46 – Каролина Куликова

— Ненавижу тебя… — хриплю я в подушку, но мое тело уже предательски подстраивается под его бешеный ритм. Внутри все приятно плавится от этого циничного, тяжелого мужского напора. Слова теряют смысл, когда каждое его движение прошивает меня насквозь электрическим разрядом.

— Ври больше, — Рус усмехается, и я чувствую, как его огромные ладони сжимают мои бедра, оставляя на бледной коже багровые отметины. — Тебе нравится, когда я не прошу позволения. Тебе нравится чувствовать, как я забираю то, что принадлежит мне по праву. Ты создана для этого, Рита. Для меня.

У меня нет слов. Он прав. Остается только этот сумасшедший ритм, его давящая тяжесть и осознание полной, окончательной капитуляции. Я больше не борюсь. Я принимаю каждый его удар, каждое движение, превращая свой гнев в чистую, неразбавленную жажду. Он победил. И эта победа на вкус — как самый сладкий и самый запретный грех.

— Умница, — рычит он, ускоряясь до предела, когда я, забываясь, начинаю выкрикивать его имя. — Дыши, Рита. Сегодня ты никуда не уйдешь. Даже если я сам открою перед тобой все двери. Ты останешься здесь. Со мной.

Я должна его ненавидеть. Сейчас, когда его тяжелые бедра вжимают меня в матрас, а жесткая ладонь на затылке диктует покорность, я должна кричать об уважении, о том, что я не вещь и не подстилка.

Но слова застревают в пересохшем горле, потому что тело… тело предает меня с каждым его толчком. Он прав. Этот невыносимый, циничный гад абсолютно прав: я не хочу, чтобы он останавливался. Я хочу, чтобы он заполнил собой всю ту пустоту, в которой я жила этот бесконечный месяц.

— Ну что, затихла? — Рус прикусывает мочку моего уха, и я вздрагиваю от мощного разряда тока, прошивающего позвоночник до самых кончиков пальцев. — Где твои лозунги о свободе? Где твоя гордость, которой ты размахивала у двери?

Резко разворачиваюсь под ним, извернувшись всем телом, преодолевая сопротивление его веса. Теперь я лежу на спине, глядя ему прямо в глаза — в упор, без прикрас.

Мое лицо пылает, волосы растрепаны по подушке шелком, но взгляд… в нем больше нет страха. Там только вызов, равный его собственному.

— Данилов, — хриплю я, до боли впиваясь пальцами в его напряженные плечи, чувствуя под подушечками сталь его мышц. — Если ты думаешь, что можешь просто брать то, что хочешь, когда тебе вздумается…

— Я не думаю, Рита. Я это делаю, — отрезает он, но его взгляд вдруг меняется.

Хищная, темная ярость сменяется чем-то более глубоким, тяжелым и пугающе серьезным. Он замирает, нависая надо мной, и смотрит так, будто видит меня впервые — не как «котенка», а как женщину, которая способна его выдержать.

А затем медленно, почти торжественно, он начинает раздевать нас по-настоящему. Больше никакой спешки, никакого гнева и никакой одежды между нами. Его пальцы, все еще чуть подрагивающие от напряжения, снимают мою майку, стягивают короткие шорты, а затем он избавляется от своей одежды, не сводя с меня этого обжигающего взгляда.

Теперь мы абсолютно равны в этой наготе. Его мощное тело в свете ночника кажется вылитым из темного, раскаленного металла — каждая мышца, каждый шрам на его коже сейчас кричат о силе, которую он добровольно отдает в мои руки.

Он нависает сверху, упираясь ладонями по обе стороны от моей головы, и на этот раз входит медленно, тягуче, глядя мне прямо в душу. В этом взгляде нет ни капли прежнего цинизма. Это уже не наказание за мой бунт. Это признание моей власти над ним.