Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 130 – Магисса

Я убрала телефон в карман. Аркадий всю жизнь учил меня экономить. Экономить на себе, на эмоциях, на мечтах. Вячеслав за одну неделю научил меня зарабатывать. Зарабатывать деньги, уважение и право быть собой. Я посмотрела на профиль Славы, освещенный фонарем. — О чем думаешь? — спросил он, открывая мне дверь машины. — О том, что раньше я боялась завтрашнего дня, — ответила я, садясь в кожаное кресло. — Я боялась, что не хватит денег, что я не успею приготовить ужин, что муж будет недоволен. Я улыбнулась. — А теперь я его планирую. И мне нравится этот план.

Вячеслав захлопнул дверь. Обошел машину, сел за руль. — Поехали домой, Мышкина, — сказал он. — Нам завтра рано вставать. У нас стройка. — Поехали, — кивнула я.

Джип тронулся с места, увозя нас в новую жизнь. Жизнь, где любовь — это не жертва, а самый выгодный и надежный инвестиционный проект. И я была главным акционером этого проекта.

от лица Василисы

Хруст под подошвой был резким и неприятным, как звук ломающейся кости. Я замерла в прихожей, боясь сделать следующий шаг. Под моими новыми ботильонами — теми самыми, на которые папа добавил в прошлом месяце, — лежали острые, сверкающие в полумраке осколки. Большое зеркало в резной раме, в котором я привыкла проверять свой макияж перед выходом, превратилось в груду мусора. Оно больше не отражало меня — оно множило хаос, царивший в квартире.

Запах ударил в нос сразу. Это была тяжелая, липкая смесь перегара, застоявшегося табачного дыма и чего-то кислого, напоминающего испорченную еду. В квартире, которую мама вылизывала до стерильности, теперь поселился дух свалки.

— Пап? — позвала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Папа, это я.

Из гостиной донеслось тяжелое кряхтение, а затем — недовольный, хриплый голос: — Чего ты орешь? Слышу я. Иди на кухню, там чайник… кажется, пустой.

Я прошла по коридору, стараясь не смотреть на горы пустых коробок из-под пиццы, громоздящихся у стены. В гостиной, на диване, сидел отец. Он выглядел… страшно. Небритый, в серой футболке с подозрительными пятнами, с помятым лицом и мутными глазами. Он не бросился ко мне, не прижал к груди, как я ожидала, представляя нашу встречу после его «инфаркта». Он даже не поднял головы от экрана разбитого телефона.

— Зеркало… — прошептала я. — Пап, ты зачем его разбил? Ты не поранился?

Аркадий медленно поднял на меня взгляд. В нем не было ни грамма той отеческой нежности, которой он баловал меня все двадцать два года. Там была только голая, выжженная претензия. — Зеркало — это стекло. Стекло бьется. А мать твоя — тварь. Вот это — проблема. Она заблокировала все счета, Вася. Ты понимаешь? Она украла мои деньги и сбежала к своему прорабу. А я здесь должен подыхать от жажды, потому что у меня даже на курьера не осталось?

— Но мама сказала… — начала было я, но он перебил меня резким взмахом руки. — Мне плевать, что она сказала! Она — предательница. И если ты не хочешь стать такой же, то приступай к делу. Вон там, — он махнул рукой в сторону кухни, — гора посуды. Мне есть не на чем. И рубашку мою… белую, с запонками… найди. Она где-то в ванной валяется. Замочи её, что ли. Или погладь. Я завтра должен быть в офисе, иначе этот старый хрыч меня уволит.

Я стояла, ошарашенная. В моей картине мира папа был «добытчиком», «львом», который иногда оступается, но всегда остается благородным. А мама была «функцией», которая обеспечивает наш уют. Теперь функция исчезла, и лев превратился в капризного, агрессивного младенца.