Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 177 – Магисса

от лица Аркадия

Двести восемьдесят рублей.

Я стоял у кассы сетевого супермаркета, тупо глядя на горстку мелочи и две смятые сотенные бумажки на дне своей ладони. Еще полгода назад я оставлял такую сумму на чай нерасторопному парковщику, даже не удостаивая его взглядом. Сегодня это был мой бюджет на ближайшие двое суток. Кассирша, женщина с серым, землистым лицом и глубокими тенями под глазами, нетерпеливо пробила мои покупки: пачку макарон, чье название я раньше даже не замечал на нижних полках, уцененный батон на грани истечения срока годности и банку дешевого пива по акции.

— Пакет брать будете? — каркнула она, даже не поднимая глаз.

— Нет, — буркнул я, сгребая продукты.

Я распихал еду по карманам куртки. Куртка была отвратительной. Тонкий, блестящий кожзам, купленный на рынке в Люблино после того, как ударили первые октябрьские заморозки. Она не грела, мерзко скрипела при каждом движении, а нижняя кнопка отвалилась на второй день носки. Мою хорошую зимнюю куртку на натуральном меху еще весной умыкнула сбежавшая Аллочка, вместе с остатками моей заначки.

Выйдя на улицу, я поежился. Промозглый осенний ветер с размаху ударил в лицо, забрался под искусственную кожу, напомнив, что под ней надет всё тот же серый свитер с катышками, который я теперь стирал хозяйственным мылом в раковине.

Моя жизнь схлопнулась до размеров крошечной, пропахшей плесенью и чужой старостью комнаты в коммуналке на Выхино. Двадцать пять процентов от стоимости нашей бывшей с Зоей квартиры, которые присудил мне суд, испарились с пугающей скоростью. Сначала банк списал огромный долг по кредитной карте — тот самый, который мы с Аллочкой проедали в ресторанах и бутиках. Потом свою львиную долю с безжалостной улыбкой забрал адвокат Эдуард Валерьевич. Оставшихся крох хватило лишь на то, чтобы оплатить эту комнату на полгода вперед и отдать долг Сане, который вышвырнул меня со своей раскладушки. Мой «Опель» и ржавый металлический гараж ушли перекупщикам за бесценок — нужно было на что-то есть и закрывать пени, пока я искал работу.

Работа. Это слово теперь вызывало у меня физическую тошноту. Бывший «Руководитель направления элитной керамики» теперь числился кладовщиком-консультантом на строительном рынке. Хозяин точки, наглый, вечно жующий семечки мужик моложе меня на десять лет, обращался ко мне исключительно: «Эй, Петрович, метнись-ка за фитингами». Мои ухоженные руки огрубели от таскания коробок с унитазами, а под ногтями въелась невымываемая картонная пыль.

Я шел к метро, проклиная всё на свете. Я винил Зою, которая цинично обобрала меня, прикрывшись своими бухгалтерскими бумажками. Винил Василису, которая перестала отвечать на мои звонки, выбрав сторону матери и ее сытой жизни. Винил Аллу, сбежавшую при первых же трудностях. Мир был ко мне несправедлив. Я был жертвой обстоятельств, благородным львом, которого гиены обманом загнали в яму.

Сегодня меня занесло в центр. Хозяин точки послал забрать какие-то накладные в головном офисе поставщика на Тверской. Я выполнил поручение и теперь брел по широкому, ярко освещенному проспекту к метро.

Центр Москвы жил своей сытой, дорогой жизнью. Вдоль тротуаров стояли премиальные иномарки, из панорамных окон ресторанов лился теплый, золотистый свет, люди в дорогих пальто спешили по своим делам, оставляя за собой шлейфы тяжелого парфюма. Я шел сквозь эту толпу, чувствуя себя грязным пятном на идеальной картине. Я вжимал голову в плечи, стараясь казаться меньше, словно боялся, что кто-то из моих бывших коллег или партнеров узнает во мне того самого Аркадия Васюкова.