Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 90 – Магисса

День прошел как один долгий, напряженный выдох. Я карабкалась по стремянке, вкручивая кронштейны в выверенный до миллиметра Вячеславом потолочный короб. Я поднимала тяжелые полотна, чувствуя, как протестуют мышцы спины, не привыкшие к таким нагрузкам в одиночку. Я отпаривала каждую складку, стоя на коленях, и горячий пар обжигал лицо. Эта физическая усталость была честной. Она была платой за созидание, а не за обслуживание.

К вечеру все было готово. Тяжелые, иссиня-черные портьеры висели от потолка до пола, образуя идеальные, математически выверенные складки. Они не «украшали» интерьер. Они его создавали. Они придавали этому огромному, бездушному пространству структуру, глубину и достоинство. Они были не декором. Они были архитектурой.

Я стояла посреди комнаты, чувствуя гул в ногах и звенящую пустоту в голове. Я справилась. Одна. Теперь оставался последний этап. Приемка.

Он появился, как всегда, бесшумно. Словно материализовался из бетонной пыли. Вячеслав. Он не поздоровался. Просто кивнул и сразу прошел к окну. Я замерла у стены, скрестив руки на груди. Я знала, что он не будет смотреть на «красоту». Он будет искать дефекты.

Он подошел к портьере и сделал то, чего не сделал бы ни один обычный заказчик. Он провел своей большой, грубой ладонью не по бархатистой поверхности ткани, а по шву. По самому краю, там, где подгибка. Его пальцы, привыкшие чувствовать шероховатость бетона и холод арматуры, сейчас оценивали качество строчки. Потом он потянул штору. Она скользнула по скрытому карнизу абсолютно бесшумно, плавно, как нефть. Он подошел к стыку со стеной, прищурился, оценивая зазоры. Затем встал так, чтобы заходящее солнце било сквозь ткань, проверяя ее плотность и равномерность. Он молчал. И это молчание было самым напряженным и самым желанным экзаменом в моей жизни. Я не боялась. Я знала, что сдала на «отлично». Наконец, он обернулся. В огромной, пустой гостиной, залитой оранжевыми лучами заката, его фигура казалась высеченной из темного гранита.

— Зазоров нет, — сказал он. Голос был хриплым, глухим. — Строчка ровная. Не придраться. — Я не произвожу брак, Вячеслав, — ответила я, и в моем голосе не было ни гордости, ни кокетства. Только констатация факта.

Он медленно повернулся ко мне. В его глазах — темных, глубоко посаженных, колючих — я увидела то, чего никогда не видела во взгляде Аркадия за двадцать пять лет. Не снисхождение, не собственничество, не оценку моей внешности. Там было чистое, беспримесное уважение. Уважение одного мастера к другому.

— Мне нужно, чтобы вы подписали акт выполненных работ, — сказала я, нарушая тишину. Голос звучал слишком по-деловому, но это была та броня, за которой я привыкла прятаться. — Я сейчас распечатаю. Я открыла свой потертый портфель, достала маленький портативный принтер — мое недавнее приобретение, моя гордость. Подключила его к телефону. Вячеслав молча наблюдал. В его взгляде промелькнуло удивление. Он, видимо, ожидал, что я достану мятый бланк, заполненный от руки. Тихое жужжание принтера было единственным звуком в огромной квартире. Он выплюнул идеально отпечатанный лист. Я протянула ему. Он взял документ, пробежал глазами. Сумма, реквизиты, перечень работ. Ничего лишнего. — Ручка, — сказал он. Я протянула ему свою, хорошую, с тяжелым металлическим корпусом. Он расписался — короткий, энергичный, почти нечитаемый росчерк. Дело было сделано. Именно в этот момент, когда формальности были улажены, между нами и возникла та самая неловкая пауза. Больше нас ничего не связывало. Я — подрядчик, выполнивший работу. Он — заказчик, принявший ее. Пора было прощаться. Но мы стояли в густеющих сумерках, и никто не делал шага к двери.