Книга Я не выйду за тебя, Вахабов!, страница 11 – Лита Летинская

— Хочешь я спрошу? Мне не в лом, ради брата могу расстараться.

— Не смей даже! Не дай бог, тебе ее кольцо достанется, с кулаками моими встретишься!

Рус смеется открыто, смехом захлебываясь. Камушки разом веером раскидывает. Тоже на ноги поднимается.

— Зацепила тебя, краса русская.

— Ну тебя. Сам за сестрой ее таскаешься.

— Э-э, брат, только мир хотел тебе предложить — сам испортил! Не таскаюсь, а ухаживаю! Разницу понимай! — кулаком грозится. — Мне колечко свое подарит — моей хозяйкой будет! Не дай всевышний, кому-то кроме меня достанется ее кольцо, тот не только с кулаками моими встретится, но и в живых не останется. Лучше вдовой замуж возьму, чем другому отдам!

— Мир, брат, мир, — примирительно руки поднимаю. — Мадина — твоя хозяйка, сам и разбирайся.

Быстро остывает, слух его греет "твоя хозяйка" в сочетании с именем Мадина, мгновенно улыбка на лице расцветает.

— Вот так лучше, умеешь же, когда надо слова подбирать! Но бока твои прочесать для профилактики не помешало бы!

Одним рывком нападает, увернуться возможности не дает, едва сгруппироваться успеваю, чтобы наземь не повалил сразу же. В захват берет мастерски. Минуту сопротивления удается выдержать, подсечка неожиданная и я опрокинут. На небо ясное смотрю и звёзды по кругу кружащиеся.

В себя прихожу несколько секунд. Удар о землю жесткий был, здесь местность вся мхом, да низкой травой поросшая, каменистую породу скрывающие. Братом мне называется, а не уступает никогда. Досадно. В спарринге над ним верх взять не всегда удается. Отъелся как боров, массой берет.

— Давай вставай, хорош валяться, — руку мне примирительно протягивает.

Руку его принимаю. Он на себя тянет, я поддаюсь, когда на ногах оказываюсь, момент улучаю, подсечку ему делаю.

Рус подставы такой не ждет, с рыком на землю падает, но руку мою не отпускает и за собой утягивает. Повалять его по земле приходится, чтобы захват его перенаправить и от удушающего вывернуться. Откатываюсь подальше. Дышим тяжело, как загнанные. Но на душе легко становится, словно с этой борьбой и напряжение внутреннее уходит, на время чувство полета оставляя, небо над головой голубое, только ощущение это усиливает.

Теперь мы оба в пыли измазаны, особо на Русе заметно, любит во все черное вырядится, и светлая пыль на одежде ему особый антураж придает.

На этот раз самостоятельно встаем оба, с опаской друг на друга поглядывая.

— Чего скалишься? Морда у тебя больно довольная стала.

— Ты на вывалянного в грязи поросенка похож.

— На себя посмотри! — смеется он, пытаясь с черных джинс пыль стряхнуть. — А-а-а, бесполезно, — досадует, — дома переоденусь, все равно теперь мыться только.

Смотрю на одежду свою — та же история. Но со светлой джинсы она легче отходит.

— Знаешь же, как я к Мадине отношусь, а знаешь, как она поет? А готовит как. Ммм… Она своими руками приготовленные пирожки мне приносила, в жизни ничего вкуснее не ел!

Так, слушая влюбленные речи брата, до села доходим. На меня всю свою романтическую лабуду вываливает. А кому еще расскажешь? Ни с отцом, ни с матерью этим не поделишься. Братья его старшие кто в город, кто по другим селам разъехались. Все моему слуху выдерживать приходится. Сам нечто похожее его чувствам испытываю, но наверно, не так сильно, как он.