Книга Сладкая месть. Кексик для соседа, страница 13 – Слава Зорина

— И что нам делать? — спросил я вслух.

Пёс молчал, но в его глазах читался ответ: «Ты и сам знаешь».

Я знал, но знать и сделать — разные вещи.

Что, если я открою сердце, а потом снова потеряю или оно ей вообще рядом не упало, моя открытость и предложенное? Я встал, прошёлся по мастерской. Остановился у верстака, где лежала балерина. Почти готова, осталось только закрепить последние детали. Я взял её, повернул на свету. Каждая складка пачки восстановлена, каждая трещина заполнена. Целая.

Может, и я могу стать целым снова?

Второй день ярмарки начался с того, что я уронила коробку с пряниками и половина печенья раскрошилась. Лена подняла глаза к небу, будто молясь о терпении, а я присела на корточки, собирая обломки, и чувствовала, как внутри всё сжимается.

— Алис, успокойся, — сказала Лена, помогая. — Это просто пряники. У нас ещё целая коробка.

— Дело не в пряниках.

— Тогда в чём?

Я посмотрела на соседнюю палатку, где Демид раскладывал игрушки. Он не обернулся на шум, просто продолжал работать, и я почему-то была благодарна за это.

— В том, что сегодня второй десерт, — сказала я. — Штрудель. А я понятия не имею, сработает ли.

Лена вздохнула, выбросила обломки в пакет.

— Сработает. Ты же видела, как он вчера съел эклер? Почти целиком первый проглотил, точно тебе говорю! Ему понравилось.

— Но он не улыбнулся.

— Потому что упёртый. Но это не значит, что ты проигрываешь.

Я встала, отряхнула руки. Может, она и права, но страх никуда не делся.

К полудню народу стало больше. Я продавала пряники, улыбалась покупателям, но краем глаза всё время следила за Демидом. Он был таким же сдержанным, как вчера, отвечал на вопросы кратко, не улыбался, но когда к нему подошла пожилая женщина и спросила про фарфорового ангела, что-то изменилось.

Я видела, как он взял фигурку, повернул её на свету.

— Это работа немецкого мастера, конец девятнадцатого века, — доносилось до меня, и голос его зазвучал иначе. Мягче, теплее. — Видите эти крылья? Они расписаны вручную, каждое пёрышко отдельно.

Женщина слушала, кивала, и я слушала вместе с ней. Демид говорил о технике, о краске, о том, как трудно восстановить такую вещь, если она повреждена. Женщина купила ангела. Демид упаковал его, передал, и она ушла, благодаря.

Я взяла коробку со шуделем и пошла к нему.

— Второй десерт.

Он посмотрел на меня, потом на коробку.

— Штрудель?

— Яблочный, с корицей и изюмом. Попробуйте.

Он достал кусок. Тесто было слоёным, золотистым, начинка проглядывала сквозь тонкие слои. Я пекла его ночью, раскатывая тесто до прозрачности, чтобы сквозь него можно было читать газету. Бабушка учила меня этому — говорила, что настоящий штрудель должен быть лёгким, как облако.

Демид жевал медленно, закрыв глаза.

— Бабушка пекла такой, — сказал он тихо.

Я замерла.

— Ваша бабушка?

Он кивнул, доел кусок. Потом опустился на стул у палатки, и я села рядом, не спрашивая разрешения.

— Расскажите, — попросила я.

Он молчал несколько секунд, глядя куда-то вдаль.

— Она воспитала меня. Родители погибли, когда я был совсем мелким. Бабушка взяла к себе, научила всему. Терпению, в первую очередь. — Он усмехнулся. — Я был импульсивным ребёнком, всё хотел сразу. Она посадила меня за стол, дала разобранные часы и сказала: «Собери, не торопись».