Книга Девушки с тёмными судьбами, страница 158 – И.В. Вудс

Но разве правильный поступок не означал бы просто последовать за ними на смерть? Какой смысл еще и страдать? Хотя… не лучше ли было умереть вместе с остальными, если это спасет Габриэль?

А был ли вообще какой-нибудь способ выжить, не обрекая себя при этом на смерть?

Если она откажется от предложения Малкольма, по крайней мере сохранит в сердце немного доброты, пусть тогда всему остальному наступит конец.

— Готовы уйти красиво, Марионетки?

Когда Малкольм прошел за кулисы, Эмберлин вяло обернулась и посмотрела на него. Она ничего не чувствовала, кроме отвращения. Лишь стояла, расправив плечи, и наблюдала, как он проталкивается сквозь толпу и направляется прямо к ней. Если это были последние мгновения – как ее жизни, так и роли пойманной в ловушку девушки, – то она хотела встретить их мужественно.

Малкольм остановился в шаге от Эмберлин. Аромат его пряного одеколона смешивался с винным перегаром, исходившим изо рта. Его глаза горели злобой. Триумфом. Когда он поднял руку, чтобы погладить ее по щеке, Эмберлин даже не вздрогнула – настолько была поглощена тем, что следила за воюющими в его взгляде эмоциями. Она боролась со своей собственной яростью, пока его грубая теплая кожа касалась ее.

— Потрясающе выглядишь, дорогая Эмберлин! – воскликнул он, опустив взор на ее платье – огненно-красное и мерцающее, словно разгорающийся огонь.

Эмберлин не догадывалась, что Малкольм изменил ее роль, пока портниха не принесла ей новый костюм. Но она надела его без единого слова протеста. Платье словно искрилось, а тюль струился по ее телу в красных и оранжевых тонах яростной солнечной бури.

Мефистофель. Эмберлин должна была отыграть роль, которую обычно исполняла тень Этьена. Сегодня вечером, в своем последнем выступлении, она должна была стать чудовищем, приведшим Фауста к гибели.

Послание Малкольма было ясным как никогда, предельно четким. Эмберлин не обязательно попадать в ад из-за своего выбора. Нужно только позволить себе воспользоваться предоставленным ей шансом, и тогда она сможет избежать проклятия. Избежать долгих лет танцев по прихоти Малкольма, оставаясь совершенно невредимой, пока страдают другие.

Эмберлин перевела взгляд на Малкольма, смотрела словно сквозь него, прямо в самые темные уголки его души.

— Время шоу, моя прелесть, – прошептал он и одарил ее ухмылкой, при виде которой у Эмберлин снова скрутило живот, словно клубок шипящих змей. Наконец, Малкольм отвернулся от нее и начал подниматься по лестнице, ведущей в ложу над сценой.

— По местам! – раздался голос из-за кулис.

Эмберлин не смотрела на своих сестер, устремившихся на сцену. Не могла. Она подняла глаза, только когда Алейда, спотыкаясь, заняла первую позицию. Ее измученное тело было обтянуто в светлое платье Фауста, которое обычно надевала Эмберлин. В свете электрической лампы на щеках подруги блеснули слезы.

Тишина за занавесом достигла предела. Алейда задрожала от пробудившегося проклятия, а сердце Эмберлин разбилось, когда запели музыкальные инструменты оркестра, пронзая безмолвие и вызывая шквал аплодисментов, которые эхом отдавались в груди.

К тому грузу, что уже лежал у нее на душе, добавилось кое-что. Эмберлин почувствовала, как Этьен обратил на нее тяжелый взгляд, пока она сама наблюдала за последним танцем Марионеток. И от осознания этого у нее разбивалось сердце.