Книга Девушки с тёмными судьбами, страница 52 – И.В. Вудс

— Ах, принцесса Нью-Коры, да? Должна сказать, я думала, что только мы, парлицианцы, обладаем такой красотой, как у вас. Чудесно. Поистине восхитительно!

Малкольм наконец убрал руку, и Эмберлин склонила голову в знак благодарности хотя бы для того, чтобы ослабить исходящую от него ярость. Ей нужно было попытаться вернуть его доброе расположение. Притвориться, будто она не представляет, что произошло на вокзале, будто никогда не замышляла ничего столь безрассудного, как побег. В ней вспыхнула решимость, острая, как отточенная сталь, – решимость снова завоевать его доверие.

Потому что доверие было единственным способом усыпить чью-либо бдительность.

Хотя в горле у нее пересохло, а стыд переполнял ее, Эмберлин заговорила:

— Спасибо за ваши добрые слова. Для меня большая честь быть приглашенной сюда, в Парлицию. Я никогда раньше не видела ничего прекраснее этого фойе.

— Подожди, пока не увидишь зал, милая моя, – ответила мадемуазель Фурнье с доброй улыбкой. Если бы Эмберлин не была так напряжена, она бы, возможно, по-настоящему улыбнулась ей в ответ. Малкольм бросил на Эмберлин последний взгляд, а потом направил мадемуазель Фурнье к Алейде и Розалин.

Эмберлин отвернулась, зажмурилась и сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.

Однако за закрытыми веками она все равно видела ту улыбку. Его улыбку, которой он одарил ее на вокзале.

И насилие, которое она сулила.

Первую ночь в новом театре Эмберлин лежала без сна и вздрагивала от каждого малейшего шороха. Луна в полночь отбрасывала мягкие сияющие лучи на деревянный пол. Эмберлин ожидала наказания, которое, безусловно, последует.

Принцессе Нью-Коры предоставили отдельную комнату на первом этаже театра, а ее сестер поселили в общей спальне прямо под ней. Эмберлин знала, что должна чувствовать себя виноватой или, по крайней мере, скучать по девочкам. Но она не могла думать ни о чем, кроме Малкольма. Когда же он придет к ней?

В глубине души она надеялась, что он не осмелится наказать ее здесь, вдали от своего собственного театра, но понимала, что питает наивную надежду.

Она правда пыталась сбежать. Малкольм никогда не оставит этого просто так.

Пока Эмберлин ждала, стиснув в кулаках простыни, ее мысли блуждали в голове и путались. К конце концов, она сосредоточилась на первых Марионетках Малкольма. Она никогда раньше о них не слышала, но была полностью уверена, что Эсме стала его первой проклятой девушкой. И все же Эсме и словом не обмолвилась о других сестрах. Возможно, просто не могла говорить о погибших, а сам Малкольм никогда не утруждал себя объяснениями.

Эмберлин изучала потолок, гадая, смотрела ли Эсме в него, когда жила здесь. Была ли она главной звездой его шоу, учитывая, что существовали и другие Марионетки? Так много вопросов, которые она никогда не задавала и на которые теперь некому было ответить.

В коридоре послышались шаги.

Эмберлин резко выпрямилась, уставившись на дверь широко раскрытыми глазами. Мысли о погибшей сестре тут же улетучились. Комната утопала в темноте, сквозь которую вырисовывались очертания незнакомой мебели. Она поняла, что время пришло.

По ее телу пробежали мурашки, хотя окно было плотно закрыто, защищая от мороза, разукрасившего стекло с другой стороны. Холодный пот выступил на лбу, когда шаги стали ближе и громче.