Книга Гончар из Заречья, страница 12 – Анна Рогачева

— Как в детстве, из бабушкиной печи. Спасибо, Зоя.

Это короткое «спасибо» прозвучало искреннее любой длинной речи. И другие закивали. Ели не торопясь, смакуя, облизывая пальцы. Даже суровый Гриша, отойдя в сторонку, доел все до крошки, а потом аккуратно обглодал картофельную кожуру.

После ужина, в сумерках, когда небо на западе полыхало персиковым и лиловым, люди не сразу разошлись спать. Кто-то чинил обувь, кто-то тихо переговаривался. Я сидела, обняв Ярика, и смотрела на огонь. И тогда из темноты, от телег, послышался тихий, немолодой голос. Кто-то начал напевать. Негромко, вполголоса, старую, как мир, песню о дальнем пути.

«Ой, да не вечер, да не вечер…

Мне, младешеньке, не спается…»

Песня была простая, бесконечно грустная и бесконечно утешительная. И к ней, как ручейки к реке, стали подключаться другие голоса. Мужские, хриплые, нестройные. Они пели не для зрителей, а для себя. Для этой ночи, для усталости в костях, для дороги, что позади, и для неведомой, что впереди.

Ярик притих, слушая. Я чувствовала, как его дыхание выравнивается, как он погружается в этот коллективный, почти мистический покой. И сама я не удержалась. Когда пришел знакомый запев, мой голос тихо вплелся в общий строй. Я не знала всех слов, но подхватывала мотив.

Песня стихла так же естественно, как и началась. Люди стали расходиться. Гриша, проходя мимо, бросил мне и Ярику свернутый в трубку овчинный полушубок.

— Ночью роса. Холодно будет. На двоих хватит. Я взяла полушубок, кивнув в благодарность.

Когда костер догорел до углей, и Ярик уснул, укутанный в теплую, пахнущую дымом овчину, я еще долго сидела, глядя на звезды. Где-то кричала сова, трещали сучья. А в груди у меня пела своя тихая мелодия. Песня из смеси запахов хвои и тлеющих углей, вкуса печеной картошки на языке, памяти о дружном хриплом хоре и тепле спящего ребенка у бока.

Заречье, - подумала я без страха, почти с нежностью. - Мы уже в пути.

Тишина, наступившая после песни, была особенной. Она состояла из потрескивания остывающих углей, из ровного храпа уставших мужиков, из легкого поскрипывания телег, остывающих после дневного хода. Я сидела, подтянув колени к подбородку, укутавшись вместе с Яриком в грубый, но безмерно ценный полушубок Гриши. Ребенок, наевшись и наслушавшись песен, заснул почти мгновенно, доверчиво уткнувшись мокрым носом мне в бок. Его дыхание было ровным и глубоким - дыханием человека, который чувствует себя в безопасности.

Я смотрела на звезды. Здесь, вдали от любых огней, они казались целыми мирами, россыпью алмазной пыли на бархате неба. Млечный Путь тянулся через весь небосклон, как туманная, сияющая река. И в этой грандиозной тишине мое собственное «я», такое маленькое и растерянное, начало понемногу успокаиваться, находить свое место в этой необъятной вселенной.

Тихие шаги заставили меня обернуться. Гриша. Он нес два берестяных корешка с дымящимся чаем. Протянул один мне.

— Бери. Чай из иван-да-марьи и чабреца.

Я взяла, поблагодарила кивком. Напиток был горьковатым, травянистым, но после него по телу разливалось согревающее тепло. Он присел напротив, на другое бревно, и долго молча смотрел в угли, раскуривая свою вечную трубку. Дымок, терпкий и пахнущий сушеными яблоками, смешивался с запахом хвои и ночной сырости.