Книга Гончар из Заречья, страница 13 – Анна Рогачева

— Завтра к полудню будем, - сказал он наконец, не поднимая глаз. Голос был низким, приглушенным ночью.

— В Заречье. Тебе еще раз подумать даю. Последний.

Я ждала. Знала, что сейчас будет не просто информация. Будет исповедь. Или предупреждение.

— Деревня… была хорошей, - начал он, и в его голосе прозвучала непривычная носка. - Не богатой, нет. Но крепкой. Дома добротные, из сосны да лиственницы. Река полноводная, луга заливные, лес по буграм - грибной, ягодный. Жили… да как все. Работали, справляли праздники, рожали детей. - Он затянулся, выпустил дым. - А потом пришла лихорадка, в самом начале зимы. Сначала на скот. Корова за коровой… мычали, кровью исходили. Потом… люди. Сперва старики да дети. Потом и крепкие мужики стали падать. Жар, кости ломит, а потом… кашель. С кровью. И все. Ни знахарки, ни бабки-шептухи - ничего не брало. Как чумные, боялись к ним подходить. Так и умирали, кто в избе, кто в хлеву…

Он замолчал. В тишине было слышно, как где-то далеко, на другом конце поляны, всхлипнул во сне один из обозников. Я не дышала, сжимая в ладонях теплый корешок. Перед глазами вставали жуткие картины, но я гнала их прочь. Мне нужны были факты, а не эмоции.

— Сколько? - тихо спросила я.

— Из шестидесяти дворов… сейчас жилых от силы двадцать. Да и в тех - вдовы да старики, да ребятня сирая. Молодежь, кто выжил, разбежалась, как только смогла. Страшно. Тоска. - Он посмотрел на меня, и его глаза в отсветах костра были темными, как колодцы. - Земля теперь пустая. Дома стоят с выбитыми окнами, словно глазницы. Огороды лебедой да крапивой заросли. Поля… поля некому пахать. И тишина там… не такая, как здесь. Тяжелая. Гнетущая. Как будто сама земля стонет.

В его рассказе было не только горе. Была личная вина. Потом я узнаю, что его сестра с мужем жили в Заречье. И они там остались навсегда. И теперь каждый рейс для него - это паломничество на могилу, которую он даже не может найти, потому что хоронили в спешке, в общей яме.

— А почему… почему ты думаешь, что мне там место? – спросила я, обнимая спящего Ярика. - Я же чужая. И с ребенком. Лишний рот в голодное время.

Гриша резко, почти сердито, Потому что ты смотришь не как бедная сиротка, а как хозяйка. Оценивающе.

— Он ткнул пальцем в мою сторону.

— Ты, говорят, на развалюху свою в городишке смотрела не с плачем, а с мыслью, как ее чинить. И кабак этот вонючий ты не как тюрьму воспринимала, а как… как мастерскую. Где можно что-то наладить, улучшить. Тебе не подачку нужно, а точку опоры. Пусть самую кривую и гнилую. - Он выдохнул.

— А там… там все точки опоры рухнули. Им нужен не просто работник. Им нужна… закваска. Кто увидит не смерть, а пустые грядки. Не тишину кладбища, а тишину… ожидания. Пока семена взойдут.

Его слова падали в ночную тишину, как камни в черную воду. Они вызывали круги странного, трезвого понимания. Он был прав. Совершенно прав.

Я посмотрела на свои руки, освещенные багровым светом углей. Руки гончара, которые теперь знали тяжесть котла и нежность детского затылка. А потом представила себе эти руки, берущие комок холодной, заброшенной земли. Разминающие его. Сеющая семена в пустые грядки.

— Староста… Лука, говоришь? - спросила я.

— Да. Дед. Ему за семьдесят. Потерял в мор двух сыновей и внука. Держится на одном упрямстве. Как дуб корявый, которого буря сломить не смогла. Он тебя прощупает. Жестко. Не жди ласки.