Книга Гончар из Заречья, страница 186 – Анна Рогачева

Он помолчал, собираясь с мыслями, и добавил:

— Народ, новость для вас! На будущий год Глеб и Зоя школу строить хотят. Для всех – и для детей, и для взрослых. Чтоб каждый грамоте обучен был, счёт знал, чтоб обмануть нас никто не мог.

Люди замолчали, неверяще смотря на Луку. Дед Макар, не выдержав, крикнул:

— А стариков-то учить будете? Я тоже хочу!

— Будем, дед, – засмеялся Глеб. – Всех научим. Я из Залесья учителя выписал, он грамотный, всех научит!

Лука подождал, пока шум утихнет, и вынул из-за пазухи деревянный, вырезанный из старого дуба ключ с длинной ручкой.

— Этот ключ, он очень древний – сказал он, – от Заречья, от всей нашей земли. Я его хранил как зеницу ока и думал, кому же его передать. Детей моих со мной больше нет…. Желающих из вас то же не было. А теперь... – он шагнул к Зое и Глебу и протянул ключ. – Принимайте. Вы теперь полноправные жители Заречья. И наша надежда, и опора.

Зоя взяла ключ, и пальцы её дрожали. Глеб обнял её за плечи, и она чувствовала, как по щекам текут слёзы, которые она сдерживала весь день.

— Спасибо! Спасибо вам всем за доверие. Мы очень постараемся вас не подвести! – Они с Глебом отвесили гостям поясной поклон.

Двор взорвался. Кричали, свистели, хлопали, обнимались. Народ выплёскивал накопившиеся эмоции бурно, радостно, так, словно открыли заслонку, и вода полилась свободно, ничем не сдерживаемая.

— Живите, – сказал Лука, когда люди немного успокоились. – Живите долго и счастливо!

Песни начались, когда солнце начало клониться к закату. Сначала тянули долгую, старую, про то, как девушка ждала милого из похода. Пели женщины, и их голоса, тонкие, высокие, сплетались в одну нить, и только голос Огнеславы выделялся на общем фоне так, что то и дело притягивал на неё заинтересованные взгляды.

Потом подхватили мужики – низко, густо, так, что задрожала земля. А когда все устали, Пышкин поднялся из-за стола, оглядел гостей, и запел.

Он пел про Волгу, про степь, про то, как тоскует сердце по дому, и у женщин наворачивались слёзы, а мужики сидели, не шевелясь, боясь проронить слово, чтобы не нарушить момент волшебства. Как стихла последняя нота, народ смог выплеснуть эмоции, благодаря за песню. Выдержав натиск, Пышкин, прополоскав горло и переведя дух, глянул на Огнеславу, которая сидела, подперев щёку рукой, и улыбнулся.

— Не споёшь ли со мной, уважаемая? – Он подошёл к Огнеславе.

Она величаво поднялась, вышла из-за стола и поклонилась, встав рядом с Пышкиным. Они запели, и её грудной, бархатный голос вплёлся в его бас так красиво, что дед Макар, который уже успел приложиться к медовухе, выронил кружку из рук.

— Ах, какая женщина... – протянул он мечтательно.

Они пели про ту любовь, что не спрашивает, когда прийти, не торгуется и не выбирает. Про ту любовь, что приходит, когда её не ждут. В сплетении их голосов было что-то древнее, первородное, что заставляло людей хвататься за сердце.

Когда они закончили, тишину вокруг можно было пить.

Пышкин поклонился Огнеславе, как только отзвенела последняя нота. – Век не забуду, матушка, такого со мной отродясь не бывало!

Огнеслава, глядя на него сверху вниз и бросила с ленцой: Ну, уважаемый, не захваливай, и ты петь горазд, меня аж за душу взяло!

— А пляски где?

Народ словно ждал команды. Дед Макар пустился вприсядку, выкидывая такие коленца, что Марьяна хваталась за голову от смеха. Демьян кружил Анфису, Архип водил в хороводе Клавдию, а Марк не отходил от Светланы, то и дело пускаясь вокруг неё вприсядку, подражая Деду Макару, от чего Светлана заливисто хохотала.