Книга Гончар из Заречья, страница 27 – Анна Рогачева

По дороге домой Ярик забрасывал меня вопросами.

— А мы из этой глины тоже горшки сделаем?

— Попробуем. Сначала маленькие. Потом, глядишь, и большой горшок для щей выйдет.

— А печь задымится?

— Задымится. Только для этого надо людей позвать. Без помощи нам будет сложно.

— А они придут?

Я посмотрела на него и улыбнулась.

— Если правильно попросить. Я думаю, не откажут.

Вечером я зажгла несколько лучин для яркости. Мы выложили глину на чистую тряпицу у печи. Я отщипнула маленький кусочек, уже слегка согревшийся, и протянула Ярику.

— Вот. Подержи.

Он взял, сжал в кулачке, разжал. На серой массе остался четкий отпечаток его ладошки.

— Ой, - прошептал он. - Она меня запомнила.

— Да, - кивнула я, глядя, как пламя играет в его серьёзных глазах. - Она всё запоминает. И тепло, и форму. Она теперь с нами.

Я взяла больший ком и начала медленно мять его в руках, как тесто. Холодное недоверие постепенно уступало, масса становилась послушной, живой. Мы сидели так, просто чувствуя материал. А за окном сгущались сумерки. Из темноты доносились негромкие звуки: где-то скрипнул колодезный журавль, с реки донесся всплеск - наверное, поздняя рыба кормилась. В двух окнах напротив зажглись тусклые, дрожащие огоньки - неяркие, как светлячки.

Прошло несколько дней. Посадки дружно пошли в рост, на грядках показались ровные зеленые рядки всходов. Однажды, возвращаясь от ручья с ведрами воды, мы увидели у калитки пожидающего нас старовсту Луку.

— Здравствуй Зоя, - кивнул он сдержанно.

Я поставила вёдра на землю, и вытерла руки о фартук.

— Слушаю вас, Лука.

Он помолчал, словно выверяя слова.

— Анфиса болтает, будто ты гончарню приглядываешь. Будто печь поправить хочешь.

— Хочу, - просто сказала я. - я умею с глиной работать. Могу гончарню поднять.

— Место там тёмное, - сказал он, и в его глазах на миг мелькнуло что-то глухое и бездонное. - Федосеевы там мора и надышались. Все до одного. Как и многие. Потом двери в гончарню и закрыли. Руки ни у кого не поднимаются. Не то чтобы проклятое… Болью пропиталось.

— Места не болеют, Лука, - тихо, но твёрдо возразила я. - Люди болеют. Или затихают от горя. А место просто ждёт. Я не боюсь этой тишины. Я хочу наполнить её жизнью. Я начну. А там, глядишь, и другим станет не так страшно вспоминать.

Он пристально посмотрел на меня своими яркими, синими глазами. Потом крякнул.

— Ну что ж, твоя воля. Только людей звать на такое дело не спеши. Кто захочет, сам придет.

— Я и не буду звать, - произнесла я, глядя ему в глаза.

Лука медленно кивнул, словно мы заключили негласный договор. Потом он снял с плеча холщовый мешок.

— Держи.

Я развязала шнурок. Внутри лежал небольшой, но увесистый брусок серой каменной соли, завёрнутый в бересту, кусок соленого сала, лук и два небольших полотняных мешочка: один с ячневой крупой, кажется, - другой с сушёным горохом.

— Это… - я не нашла слов.

— Не благодари, - отрезал он. Осенью вернёшь урожаем. Он развернулся и ушёл своей неспешной походкой, не дожидаясь ответа. Я стояла, держа в руках этот бесценный дар.

Теперь у нас было достаточно соли. И это меняло всё. В тот же день, вспомнив схему, я, раздобыв гибких ивовых прутьев, принялась за работу у крыльца. Ярик сидел рядом, подавая то один прут, то другой, завороженно следя, как в моих руках хаос превращается в форму.