Книга Гончар из Заречья, страница 28 – Анна Рогачева

— Что это будет, мам?

— Ловушка для рыбы, - объясняла я, заплетая прутья в косичку-обруч. - Верша. Рыба заплывёт сюда, в эту воронку, а назад хода не найдёт.

— Хитро! - восхищённо прошептал он. - А мы её где поставим?

— В тихой заводи, где коряги. Там рыба любит стоять.

К вечеру верша была готова - неказистая, кривая.. Мы отнесли её к реке, нагрузив внутрь камушки для груза и положив кусочки черствого хлеба для приманки. Закрепили верёвкой за крепкий корень на берегу.

— Ловись рыбка, - сказал Ярик ловушке, погружая её в тёмную воду. - Утром проведаем.

Утром, как проснулись, мы бегом побежали к реке. Верша была на месте, но чувствовалось - в ней кто-то есть. Тяжёлый, сильный. Мы с трудом вытащили её на берег, и из узкого горла ловушки блеснула серебристая чешуя и махнул мощный, пятнистый хвост.

— Щука! - ахнул Ярик. - Ого-го какая!

И правда, это была щука. Не огромная, но солидная, на хорошую уху. Она билась в плетёной темнице, сверкая круглым, золотистым глазом.

— Ну, голубушка, прости, - сказала я, уже по-хозяйски.

Будем знакомы.

Мы несли её домой, как трофей. Ярик шагал впереди, выпятив грудь, а я сзади, и мы напевали на мотив какой-то забытой песни придуманные на ходу слова:

«Эх, плетёная верша-головня,

Поймала нам рыбину не малую!

Ярик подхватывал, фальшивя, но от души:

«Щука-щука, не сердися,

В нашу уху просися!»

Мы хохотали, спотыкаясь на кочках, и щука в мешке отчаянно дёргалась, будто вторила нашему ликованию.

Дома я её разделала, нарезала крупными кусками и опустила в котелок с холодной водой. Потом бросила туда горсть ячневой крупы из мешочка Луки, целую очищенную луковицу и посолила. Аромат пошёл такой, что Ярик не отходил от печи.

— Мам, вкусно будет?

— Очень вкусно, - улыбнулась я.

Уха получилась наваристой, густой, с янтарной жиринкой. Мы ели её, обжигаясь, прямо из одной миски, сидя на крыльце. И пели уже тихо, под треск поленьев в печи, другую песенку - медленную, убаюкивающую, о реке и о травах, что растут у воды. Я пела, а Ярик, привалившись ко мне боком, лишь мурлыкал под нос, повторяя запомнившиеся слова. Его глаза потихоньку слипались.

Я смотрела на золотистую полоску заката над лесом и чувствовала сытую теплоту. И понимала, что жизнь состоит из таких вот моментов. И с каждым таким моментом наша жизнь, словно по кирпичику, строится заново.

Ярик, свернувшись калачиком у меня в ногах, уже подрёмывал, уткнувшись носом в мой подол. Он дышал ровно, и в каждом его выдохе чувствовалось спокойствие.

— Мам… - вздохнул во сне Ярик и прижался крепче.

— Я тут, - шепнула я, проводя рукой по его колючей макушке. - Спи.

И ведь что удивительно: чем больше простых, бытовых, тёплых кусочков ты в себя вмещаешь, тем меньше места остаётся для той прежней, леденящей пустоты.

С другой стороны, а что будет завтра? Завтра надо идти к гончарне. Лука Петьку-кузнеца должен найти. Найдёт ли? А Петька захочет ли? У него ведь, поди, своя пустота в доме, побольше нашей. Захочет ли он помогать чужой, да ещё и такой призрачной затее?

Эх, Зоя, опять забегаешь вперёд, - мысленно одёрнула я себя. Сначала утро. Потом завтрак. А дальше посмотрим.

Я осторожно поднялась, чтобы не разбудить Ярика, взяла его на руки - ох, и тяжел же стал за эти недели, поправился! - и занесла его в избу. Уложила на лавку, укрыла, и подошла к полке. Там стояла наша вылепленная крыночка. В сумерках она была почти не видна, просто тёмный силуэт. Я протянула руку, дотронулась до края. Она подсыхала.