Книга Сердце стража и игла судьбы, страница 2 – Надежда Паршуткина

Так продолжалось годами. Ритуал повторялся с пугающей регулярностью: полнолуние, шепот, мой крик, и отец, врывающийся в опочивальню с факелом в руке.

— Всего лишь кошмары, Машуля, — говорил он каждый раз, укутывая меня в свой халат. Но его взгляд, полный неподдельной тревоги, кричал о другом. Он кричал: «Я боюсь за тебя. Я боюсь того, что в тебе просыпается».

Он начал окружать меня защитой, более сильной, чем простые слова. На дверях моих покоев появились вырезанные из коралла руны, отливавшие в лунном свете тусклым багрянцем. На оконных ставнях — сложные узоры из серебряной проволоки, которые звенели, словно струны, когда тень от луны падала на них под определенным углом. Он учил меня новым, более сильным заклинаниям — не для вышивания или лечения, а для успокоения. Я шептала слова, что должны были создать вокруг меня кокон безмолвия, представить себя в центре тихого, солнечного леса.

Но шепот из Бездны пробивался сквозь них, как упрямый корень сквозь камень. Он не просто звучал в ушах — он вибрировал в костях, струился ледяной росой по коже. Если раньше это были невнятные обещания, то теперь я начала различать слова: «Пробудись... Освободи... Мы ждем...» С каждым месяцем голос становился громче, настойчивее, ближе. Он становился только сильнее. Все изменилось в мое пятнадцатилетие…

Марья

Утро после дня рождения было наполнено солнечным светом и ароматом пирогов. Иван, уже не мальчик, но еще не совсем мужчина, с восторгом вручил мне изящный кинжал в серебряных ножнах.

— Чтобы ты могла защищаться от любых кошмаров, — сказал он со своей обычной прямолинейностью, и его глаза сияли такой искренней верой в простоту решения, что у меня сжалось сердце.

Но после полудня отец вошел в мои покои с тем выражением лица, которое предвещало не пир.

— Пойдем со мной, Мария, — сказал он мягко, но непреклонно. — В Высокую Башню.

Мое сердце пропустило удар. Высокая Башня была местом, куда мне всегда был воспрещен вход. Сердцевина его магии, его святая святых.

Мы поднялись по винтовой лестнице, ступени которой были протерты веками. Он толкнул тяжелую дубовую дверь с железными накладками, и я замерла на пороге. Комната была залита не лунным, а теплым, медовым солнечным светом, что лился сквозь высокий арочный витраж. В воздухе висела пыль, танцующая в лучах, словно золотистая партия в немом балете. Повсюду стояли стеллажи, ломящиеся от фолиантов в потрескавшихся кожаных переплетах, лежали свитки, на столах мерцали хрустальные шары и астролябии. Пахло временем, знанием и сухими травами.

Отец тяжело опустился в массивное кресло у камина, в котором, несмотря на летний зной, тлели поленья.

— Дитя мое, — начал он, и его голос прозвучал с незнакомой прежде, обезоруживающей серьезностью. Он смотрел на меня не как на любимую дочь, а как маг — на сложнейшую магическую дилемму. — Я долго оберегал тебя от правды. Окутывал тебя ложью, сладкой, как патока, чтобы продлить твое беззаботное детство. Но твоя сила растет, Мария, как растет река перед паводком. И прятаться больше нельзя. То, что ты видишь в полнололуние... — он сделал паузу, подбирая слова. — Это не кошмар.

Сердце мое упало в сапоги и замерло там, ледяным комом.

— Что же это? — прошептала я, и мой голос едва слышно прозвучал в тишине башни.