Книга Сердце стража и игла судьбы, страница 3 – Надежда Паршуткина

— Это наследие, — сказал он, и в его глазах вспыхнула странная смесь гордости и скорби. — Наш род, род королей Солнечного Града, ведет свою магию не от стихий, а от самих основ мироздания. От изначального Света и изначальной Тьмы. В тебе, моя девочка, эта магия проявилась в своей самой чистой, самой могущественной и... самой опасной форме. То, что ты принимала за шепоты монстра, — это голос самой Бездны, что дремлет между мирами, между жизнью и смертью. Она не в зеркале, Мария. — Его взгляд стал пронзительным. — Она в тебе.

Я отвела глаза и уставилась на свои руки — те самые, что так искусно лечили и вышивали, что так нежно касались лепестков роз. В этих руках, в каждой клеточке моего тела, пряталась сила, способная спалить мир дотла.

— Я... чудовище? — голос мой предательски дрогнул и сорвался на шепот.

Отец резко встал, его кресло с грохотом отъехало назад. Он подошел ко мне и, не дав опомниться, обхватил мое лицо ладонями. Его пальцы были теплыми и шершавыми.

— Нет! — его слово прозвучало как удар хлыста, отсекая мою мысль на корню. — Ты моя дочь. Плоть от плоти моей. Ты не чудовище. Ты сосуд. Сосуд невероятной, первозданной силы. И эту силу нужно научиться контролировать. Не подавлять, не бояться, а понять, принять и обуздать. С сегодняшнего дня я буду учить тебя не бытовым заклинаниям, а истинной магии. Магии Врат и Баланса. Ты должна научиться быть не жертвой этого голоса, а его Хранительницей.

Следующие несколько лет были временем упорного труда, страха и горьких озарений. Я училась слышать шепот, не поддаваясь ему, как моряк учится слушать шторм, не выпуская штурвала из рук. Я училась различать в нем не призыв к разрушению, а холодную, безличную песню древней мощи, закон природы, который просто... был. Отец показывал мне карты мироздания, где наша реальность была лишь тонкой пленкой между светом и тьмой, и объяснял, что мое «проклятие» было ключом, запирающим дверь между ними.

Но теория была одним, а практика — другим. С каждым полнолунием мощь внутри меня становилась все неукротимее. Серебряные обереги на окнах темнели и трескались. Коралловые руны на дверях рассыпались в прах. Я видела, как отец стареет не по дням, а по часам, его чело прорезали новые морщины, а взгляд становился все более отрешенным. Я видела, как придворные, еще недавно смотревшие на меня с обожанием, теперь отводили глаза, перешептывались за моей спиной. Их любовь, такая яркая и безоговорочная, постепенно вытеснялась опаской, а затем и откровенным страхом. Я была их Искусницей, но я становилась и их Призраком. И в глубине души я понимала: их страх был оправдан.

А потом наступило то самое, багровое полнолуние. Воздух в моих покоях был густым и тяжелым, словно перед грозой. Луна, поднявшаяся над парком, была не серебряной, а цвета запекшейся крови, и ее свет не освещал, а осквернял все, к чему прикасался.

Шепот начался не как обычно, с нарастания, а сразу — оглушительным гулом, ворвавшимся в сознание. Он был не один — это был хор миллионов голосов, сливавшихся в один требовательный рев: «ОТВЕРЗИСЬ!»

И я не выдержала. Годы страха, подавления, борьбы — все это лопнуло, как переполненный сосуд. Я больше не могла просто слушать.

— ХВАТИТ! — крикнула я в ответ, и мой собственный голос прозвучал чужим, звенящим, как лопнувшая струна.