Книга Сердце стража и игла судьбы, страница 56 – Надежда Паршуткина

Чудовище. Чары. Он назвал его чудовищем? У меня внутри что-то ёкнуло, какая-то тлеющая искра попыталась разгореться — в крик, в проклятие, в испепеляющую вспышку. Но свинцовая прострация была сильнее. Она поглотила искру, не дав ей ни шанса. Я лишь глубже ушла в себя, в тот внутренний ледяной кокон, где было тихо, темно и ничего не болело.

Объявили о великой победе. О том, как доблестный принц Иван, проявив невиданную отвагу и мудрость, одолел Кощея Бессмертного, разрушил его проклятую цитадель и освободил принцессу, развеяв злые чары. Народ ликовал. Устраивали пиры на площадях. Отец, сияя радостью и облегчением, уже на следующий день заговорил о свадьбе. О скором и счастливом объединении королевств. О новом, светлом будущем под мудрым правлением молодой четы.

Иван с готовностью, даже с подобострастием, соглашался. Он был учтив, почтителен, героичен в глазах всех. Он улыбался мне за столом, называл «невестой», «своей солнечной Марьюшкой». Его пальцы, холодные и цепкие, касались моей руки, когда он помогал встать из-за стола. Его прикосновения заставляли мою кожу покрываться мурашками от отвращения, но я не отдергивала руку. Мне было всё равно. Мне было всё глубоко, абсолютно безразлично.

Только глубокой ночью, в своих старых, знакомых до боли покоях, когда тишина давила на уши тяжелее горы, я начинала понемногу «оттаивать». Не чтобы чувствовать жизнь, а чтобы чувствовать отсутствие. Всепоглощающую, чёрную, звучную пустоту там, где раньше в самой глубине души гудела наша связь, его спокойная уверенность, его насмешливый взгляд, который видел меня насквозь. Эта пустота была единственным, что осталось от него. И она болела. Болела так, как не болела бы никакая рана.

А за мной тем временем следили. Всё время. Новые, миловидные служанки с пустыми улыбками, которые слишком часто заглядывали в мою комнату «поправить подушки» или «принести чай». Молчаливые стражники у дверей в коридоре, которые «для моей же безопасности» сопровождали меня даже на короткую прогулку по внутреннему саду. Взгляд Ивана, быстрый, оценивающий и напряжённый, ловивший меня в те редкие моменты, когда я случайно встречалась с ним глазами. Я была призом. Трофеем. Живым символом его победы и ключом к Солнечному Граду. И меня берегли, как ценную, но непредсказуемую вещь, не выпуская из поля зрения ни на миг.

Отец ничего не замечал. Он видел только спасённую, «исцелившуюся» дочь и благородного героя-зятя, который принёс мир. Он с головой и облегчённым сердцем ушёл в хлопоты подготовки к великой свадьбе, в приятные политические расчёты объединения земель.

А я стояла у своего старого окна, глядя на знакомые до тошноты очертания королевских садов, на шпили домов, на облака, и не видела их. Я видела тёмные обсидиановые стены, мерцающие серебристым светом сфер. Видела его силуэт, чёткий и высокий, на фоне рождающихся и умирающих галактик. Чувствовала призрачное прикосновение его пальцев к моей щеке.

Тихо, про себя, беззвучно, шептала в пустоту комнаты, в пустоту мира, единственное, что ещё связывало меня с реальностью, пусть и той, что осталась в прошлом:

Казимир… Мир… Где ты? Что ты сделал?

Марья

Дни сливались в одно мутное, безвкусное месиво. Я сидела в своём кресле у окна, уставившись в цветное стекло, но не видела ни залитого солнцем парка внизу, ни суеты на дворцовом плацу. Я видела чёрный камень замка и то, как серебристый свет сфер играл на его идеально отполированных стенах. Видела, как тени ложатся в определённом порядке в Длинной галерее. Слышала не шум Солнечного Града, а гулкую, вечную тишину цитадели. Эта реальность была ярче, осязаемее той, что происходила за окном. За окном был лишь плохой, навязчивый спектакль.