Книга Сердце стража и игла судьбы, страница 59 – Надежда Паршуткина

Я не могла оторвать глаз.

— Это… — я с трудом выдавила из себя. — Это ларец Казимира?

— Он самый, — кивнула Ягиня, наблюдая за моей реакцией. — Вернее, то, что в нём было главным. Чудом стащила, пока вы там на острове друг друга мочили. Хорошо, что этот Иван-дурак не кинулся его по всем мирам искать, а повёз тебя сюда героем рядиться. Думал, наверное, раз Страж мёртв, то и ларец сам собой рассыпался. Не в курсе был, что главное — это вот она.

Я подняла на неё взгляд, и надежда, дикая, болезненная надежда, впервые за все эти дни забилась в моей груди.

— Но… Казимир мёртв, — сказала я, как бы напоминая и ей, и себе о том страшном факте.

— Ну, да, — Яга пожала плечами, и в её жесте была вся многовековая усталость от глупости смертных. — Но эта игла — это и есть его жизненная нить, ядро его силы. Пока игла цела, Казимир — суть его, его воля, его память, его «я» — не уничтожен. Он просто… не здесь. Если с этой иглой спуститься туда, где сейчас его сущность, в самое подземное царство, на самую грань небытия… его можно найти. И вернуть.

— Как? — прошептала я, вцепившись в шкатулку так, что костяшки побелели. — Как я туда спущусь? Я не знаю дороги!

Ягиня вздохнула. Она отошла к двери, прислушалась, затем вернулась и села на край моей кровати, глядя на меня серьёзно, без тени привычной насмешки.

— Слушай, и запоминай. Времени в обрез…

Марья

Тихий скрип неиспользовавшейся веками потайной двери за спиной прозвучал громче, чем все фанфары на площади. Я замерла в темноте узкого, пыльного коридора, прислушиваясь. Сверху, сквозь толщу камня, доносился приглушённый гул — не музыка, а сплошной, радостный рёв толпы. Смех, крики «горько!», оглушительный перезвон колоколов. Свадьба. Моя свадьба. Там, в белоснежном платье, с лицом, скопированным с моего, под венец с Иваном шла Ягиня.

— Не надевала их уже лет триста, — буркнула она, когда я помогала ей застёгивать бесчисленные крючки и петли на этом архитектурном сооружении из шёлка. Её пальцы, ловкие и быстрые, казалось, сами помнили последовательность. — И тошнило меня всегда от этой мишуры. Ну, ради тебя, ради старого ворчуна… потерплю.

Она оскалилась своей хитрой, нестареющей улыбкой, а потом вздохнула, и её лицо начало течь. Черты расплывались, перестраивались, будто глина под невидимыми пальцами. Через несколько секунд передо мной стояла я. Совершенная копия. Та же форма глаз, тот же разрез губ, даже родинка на шее. Только взгляд в этих «моих» глазах был другим — древним, усталым и полным дерзкой решимости.

— Иди, — сказала она. — И не оглядывайся. Я продержу его, сколько смогу. Но не вечно. Ты знаешь, что делать.

Я знала. Сердце бешено колотилось, но в руках я сжимала не тяжёлый подол платья, а маленькую, прочную походную сумку. В ней лежали припасы, простой тёплый плащ поверх моей скромной дорожной одежды.

Я спустилась. Всё ниже и ниже. Покинув знакомые жилые покои, я углубилась в сердцевину замка, в те каменные кишки, что помнили только шаги крыс и пауков. Воздух становился спёртым, пахнущим сыростью и забвением. Лестницы вели вниз, в подвалы, а оттуда — в ещё более древние подземелья, вырубленные в скале, на которой стоял город. Сверху гул праздника становился всё тише, превращаясь в далёкий, зловещий гомон, будто шум прибоя в раковине. Здесь было холодно, темно и тихо. Идеально.