Книга Двор Истлевших Сердец, страница 147 – Элис Нокс

Я закрыла глаза, чувствуя, как тело проваливается в сон.

— Спокойной ночи, — прошептала я в темноту.

Зверь тихо заурчал в ответ, и это был последний звук, который я услышала перед тем, как уснуть.

* * *

Я очнулась от холода.

Не от мягкого утреннего холодка, проникающего сквозь приоткрытое окно. А от того пронзительного, въедающегося в кости холода, что бывает в темницах — сырого, тяжёлого, пахнущего древним камнем и забытыми душами.

Открыла глаза.

Темнота поглотила меня целиком — настолько густая, настолько абсолютная, что казалось, она имела вес, текстуру, вкус. Она давила на грудь, заползала в лёгкие, душила.

Я попыталась пошевелиться.

И замерла.

Железо.

Холодное, безжалостное железо обвивало запястья — тяжёлыми кандалами, от которых кожа уже саднила. Цепи звякнули в темноте, и звук отдался эхом в пустоте, множась, искажаясь, превращаясь в насмешку.

Ты прикована.

Руки разведены в стороны, распята у холодной каменной стены. Металл впивался в кожу с каждым движением, обещая боль, если я посмею сопротивляться. Ноги едва касались пола — достаточно, чтобы не висеть, но недостаточно, чтобы чувствовать опору.

Паника взорвалась в груди — дикая, первобытная, животная.

— Нет, — прорвалось сквозь стиснутые зубы. — Нет, нет, НЕТ!

Я дёрнулась, рывком, отчаянно, и железо вгрызлось в плоть. Боль вспыхнула яркой вспышкой, но я не остановилась — дёргала руками снова и снова, чувствуя, как кожа лопается, как тёплая влага стекает по запястьям.

Кровь.

— Это сон, — задыхаясь, прошептала я в темноту. — Просто сон. Просто гребаный кошмар. Я проснусь. Сейчас проснусь...

— Нет, Мейв. Не проснёшься.

Голос.

Он пришёл из темноты — низкий, бархатный, скользящий по коже как обещание греха и наказания одновременно.

Знакомый. Слишком знакомый.

Сердце ухнуло вниз.

Нет. Только не он.

Свет вспыхнул — не мягко, не постепенно, а разом, ослепляя после темноты. Я зажмурилась, отворачиваясь, но даже сквозь закрытые веки видела золотое сияние.

Когда глаза привыкли, я увидела его.

Рован.

Он стоял в нескольких шагах — воплощение тёмного совершенства, от которого перехватывало дыхание даже сейчас, даже здесь, даже когда ужас сжимал горло.

Медные волосы были распущены, падали на плечи тяжёлыми волнами, отражая свет факелов золотыми бликами. Глаза — расплавленное золото, горящее в полумраке — смотрели на меня с хищным любопытством, с чем-то голодным и тёмным.

Он был почти обнажён.

Только льняные брюки — тёмно-зелёные, сидящие низко на бёдрах, обтягивающие каждую линию мускулистых ног. Торс голый — и боги, какой торс.

Широкие плечи. Рельефные мышцы груди и живота, очерченные так чётко, словно их вырезал скульптор, одержимый совершенством. Руны извивались по коже — тёмные линии, пульсирующие слабым светом, живые, дышащие магией.

Шрам пересекал рёбра — длинный, белый, красивый в своей жестокости. Ещё один вился по плечу. Доказательства того, что это тело знало боль, войну и кровь.

И выжило.

Стало сильнее.

Стало смертоноснее.

Он был прекрасен — настолько прекрасен, что смотреть на него было почти больно. Как на солнце. Как на пламя, которое обещает тепло, но сожжёт дотла, если подойти слишком близко.

И я ненавидела себя за то, что даже сейчас — прикованная, беспомощная, охваченная ужасом — часть меня откликалась на эту красоту.