Книга Двор Истлевших Сердец, страница 236 – Элис Нокс

Я заставила себя двигаться дальше — быстрее теперь, почти бегом, пока не вырвалась за край поселения и не нырнула в лес.

Мрак сомкнулся вокруг, как объятия, и я остановилась, опёрлась о ближайшее дерево, пытаясь отдышаться, совладать с дрожью, что разбирала всё тело.

Все они так. Каждая ночь. Каждый дом.

Пока мужчины медленно угасают, отдавая себя по кусочкам, думая, что это любовь.

Я вытерла студёный пот со лба, выпрямилась.

Потом. Подумаешь об этом потом. Сначала Рован.

Достала фонарик, включила. Луч прорезал темень, высветил тропу впереди.

Я пошла — следуя указаниям Аойф, что повторяла про себя, как молитву.

Через старую рощу.

Деревья здесь были древними — стволы толщиной с небольшой дом, кора изборождена временем и погодой, покрыта мхом, что светился тускло-зелёным в свете фонарика. Корни вылезали из земли, сплетались в причудливые узлы, и приходилось перешагивать, обходить, чтобы не споткнуться.

Воздух был густым, насыщенным запахом влажной земли и гниющих листьев. С каждым вдохом лёгкие наполнялись этой тяжестью, и дышать становилось всё труднее.

Мимо каменного круга.

Пока деревья внезапно не расступились, и я не вышла на поляну.

Огромную, идеально круглую, посреди которой возвышалась статуя.

Богиня.

Я остановилась, не в силах оторвать взгляд.

Она была высечена из чёрного камня — настолько чёрного, что поглощал свет, не отражал ничего, будто вырезана из самой тьмы. Выше человеческого роста, величественная, обнажённая.

Грудь высокая, полная, соски острые, точно вырезаны с особой тщательностью. Талия узкая, бёдра широкие, округлые, линии тела текучие и чувственные. Каждая мышца, каждый изгиб были вырезаны с таким мастерством, с такой любовью к деталям, что казалось, статуя вот-вот вздохнёт, шагнёт с постамента.

Руки воздеты к небу, пальцы растопырены, будто она тянулась к звёздам, требовала чего-то, молила или проклинала.

Лицо запрокинуто, и черты были прекрасны — высокие скулы, полные губы, изящный нос. Глаза широко раскрыты — пустые впадины, в которых не было зрачков, только темнота, зияющая, точно провалы в иной мир. Волосы развевались вокруг головы волнами, высеченными так тонко, что казалось, ветер вот-вот их подхватит.

Рот открыт в крике или экстазе.

И из губ выступали клыки.

Длинные, острые, звериные, совершенно не человеческие. Они искривляли рот, делали лицо хищным, жутким, но не уродливым. Наоборот — прекрасным той тёмной, опасной красотой, что притягивает и отталкивает одновременно.

Я не могла оторвать взгляд.

Что-то в этой статуе притягивало, магнитило, заставляло смотреть, несмотря на страх, что стыл в венах. Чувственность, воплощённая в камне. Желание и смерть, слитые воедино. Прекрасное и ужасное, неразделимые.

Вот кому они поклоняются. Вот кому приносят младенцев. Вот кому отдают мужчин.

Рядом со статуей, у самого её подножия, — помост.

Деревянный, грубо сколоченный, приподнятый над землёй на полметра. Лестница из трёх ступеней вела наверх. Доски были почерневшие, обугленные, будто их жгли снова и снова. Земля вокруг выжжена — ни травы, ни мха, ни малейшего признака жизни. Только пепел, серый и мелкий, покрывал всё вокруг толстым слоем, хрустел под ногами, когда я подошла ближе.

Здесь сжигали жертвы.

Здесь горели младенцы.

Здесь кричали, умирали, превращались в пепел.