Книга Двор Опалённых Сердец, страница 288 – Элис Нокс

И взмахнула рукой.

Воздух вокруг неё задрожал, исказился, словно я смотрела сквозь волны горячего воздуха над асфальтом. Серебряные волосы потемнели, потускнели, превратились в седые, спутанные пряди. Гладкая кожа покрылась морщинами – глубокими, изрезавшими лицо, как шрамы. Фиалковые глаза потускнели, стали мутными, водянистыми. Стройная фигура сгорбилась, ссохлась, платье из серебристого шёлка превратилось в грубую тёмную ткань, залатанную и рваную.

Старуха.

Согбенная, изуродованная временем или магией. С костлявыми руками, покрытыми пятнами, и лицом, на котором когда-то могла быть красота, но теперь осталась только гниль.

Ведьма из Белфаста.

— Морриган? – Имя сорвалось с губ, прежде чем я успела сдержаться. Голос прозвучал задушенным, неверящим.

Я отшатнулась от решётки, и спина врезалась в каменную стену с такой силой, что боль пронзила плечо острой вспышкой. Но я не почувствовала. Только холод. Только ужас, ползущий по позвоночнику, забирающийся под кожу.

Это невозможно.

Ведьма из мира смертных, что помогла нам, та ведьма, что сказала, где искать артефакты и сулила помощь…

И Сиэлла, идеально красивая фейри из Дома Шиповника, с серебряными волосами и фиалковыми глазами…

Один и тот же человек.

Морриган – или то существо, что стояло передо мной – рассмеялась. Хриплый, рваный смех, что царапал слух, как ржавые гвозди по стеклу.

— Вот теперь ты понимаешь, – прохрипела она, и голос был совсем другим – древним, полным злобы и боли. – Вот теперь видишь, смертная девчонка.

Она подняла костлявую руку, провела кривыми пальцами по лицу, по морщинам, по обвисшей коже.

— Что ожидать от немощной старухи в мире смертных? – продолжила она, и в голосе зазвучала издёвка.

— Никто не видит. Никто не подозревает. Жалкая ведьма, торгующая дешёвыми предсказаниями за грош в захудалой лавке в смертном мире. – Она усмехнулась, обнажив жёлтые, кривые зубы. – А я, между прочим, вынашивала план мести столетиями. Набиралась опыта, сил, знаний. Чтобы в конце концов уничтожить Оберона так же, как он уничтожил меня.

Её голос дрожал – не от старости, не от слабости. От ярости. Древней, выжженной в душу, спрессованной веками в алмазную твёрдость ненависти.

Мои мысли метались, как птицы в клетке, натыкаясь на прутья непонимания.

Мутные глаза впились в меня – и в их глубине я увидела что-то, от чего кожа покрылась мурашками. Боль, ярость, безумие.

— Хочешь спросить, что он сделал? – Голос был тихим, почти нежным, но в нём звучала насмешка.

— Сначала – ничего плохого. – Она сделала шаг ближе к решётке, костлявые пальцы обхватили прутья. – Он соблазнил меня. Обещал мне то, что обещают все влюблённые. Я была молодой, глупой, влюблённой до безумия. Не из знатного дома, не из благородных семей. Простая фейри. Но красивая. Достаточно красивая, чтобы он выбрал меня.

Голос её дрожал, срывался на хрип.

— Я отдала ему всё. Своё сердце. Свою душу. Каждый вздох. Я думала… – она замолчала, сглотнула, и звук был мокрым, болезненным. – Я думала, что мы будем вечно вместе. Что наша любовь особенная. А потом… – губы дрогнули, исказились в гримасе боли, – потом я забеременела.

Она замолчала. В камере повисла тишина, тяжёлая, как надгробная плита.

— Я сказала ему, – продолжила Морриган, и в голосе зазвучало что-то надломленное, почти нежное. – Я была так счастлива. Думала, он тоже обрадуется. Но он… он испугался. Я видела это в его глазах. Он был молод тогда, безрассуден, не готов к такому. Но сказал, что позаботится обо мне. Что всё будет хорошо. Я поверила.