Книга Самая длинная ночь в году, или В объятиях Зверя, страница 13 – Ани Марика

«Или прикопать в лесочке», — дополняет внутренний голос. Вот не вовремя проснулся.

И я совсем не добрый самаритянин. Мне совершенно не жалко девиц. Хочу обмен. Их на меня.

Медведь возвращается опять. Достал уже шастать. Ушёл — иди! Чего вот он опять пришёл? Или ждёт, пока не окочурюсь, чтобы трупик мой оттащить, как того кабана или волка?

— Не дождёшься, мохнатый. Я не умру в твоей халупе! — огрызаюсь я.

Мне кажется, у косолапого опять меняется выражение морды. И опять недоумение. Глупость какая. Закатив глаза, отворачиваюсь.

Меж тем зверь подходит ближе и, разжав лапы, роняет на шкуру, укрывающую мои ноги, какие-то ярко-розовые ягоды, листья, похожие на подорожник, и сухую траву.

— И что с этим делать? Или ты покормить меня решил? Какое великодушие! — с сарказмом выплёвываю и глаза закатываю.

Нетерпеливо рыкнув, он грубо перехватывает поврежденную конечность.

— Эй!.. Перестань!.. Ай!.. Мне больно!

Дёргаю рукой, но зверь рычит и стискивает сильнее запястье, даже царапает когтями, оставляя новые раны. Раскрыв пасть, он грозно ревёт прямо в лицо. Я испуганно затыкаюсь. Кажется, допекла хищника. Сейчас убьёт.

Удовлетворённо грыхнув, косолапый подхватывает ягоды и мнёт, выдавливая сок прямо на рану. Сверху прикрывает подорожником и сухими травами обматывает эту самодельную антисанитарную повязку.

— Давай помогу, — подхватываю свободной рукой один край травинки, так как завязать косолапому мешают лапы.

Быстро закрепляю тугим узлом концы и морщусь. Так как рана под всей этой конструкцией начинает дико печь и зудеть. Тянусь почесаться, но зверь отбивает руку лапой и рыкает. Мол, не трогай, женщина.

— У тебя тоже кровь, — показываю на рассечённую шкуру ближе к плечу. Даже мясо виднеется. И, судя по всему, часть крови, что капает с него, принадлежит ему же. Медведь рычит и, отвернувшись, собирается опять сбежать. Перехватываю за лапу. — Ягоды и подорожник ещё остались. Я не привыкла оставаться в должниках.

И опять у косолапого вытягивает от удивления морда.

— Садись, — хлопаю по деревянному полу.

Зверь покорно падает на мохнатую задницу. На четвереньках подбираюсь ближе и, опершись об его бок, встаю. Проделываю всё то же самое, что и он сделал. Выдавливаю сок ягод на рану. Соединяю шкуру вместе и закрываю листьями. Правда, травы больше нет, чтобы перевязать, поэтому просто держу так.

Ноги подгибаются, и я наваливаюсь на здоровяка. Проворчав что-то на зверином, он чуть смещает корпус, и я оказываюсь сидящей на его нижней конечности.

Как на коленках.

Пришедшая мысль смешит. Хихикаю, продолжая рану зажимать. А зверь ворчит опять что-то себе под нос. Наверное, дурой меня называет. Ну и пусть.

— Значит, ты ешь девственниц на ужин? — спрашиваю, вяло зарываясь в мохнатую лапу.

Ответом мне служит очередное звериное бурчание. Вскидываю голову, заглядывая в морду.

— Обломчик вышел. Я бы сейчас тоже поела. Нет-нет, сиди, — останавливаю медведя поглаживанием. — Эх… если бы не скорая смерть, маячащая над моей больной головушкой, может быть, пошла бы в дрессировщицы. Вон как здорово получается усмирять зверей.

Косолапому явно не нравится то, что я сказала. Он грубо отпихивает меня. Рычит грозно, ещё и толкает, окончательно повалив на шкуру. Демонстративно встряхнув лапой, смахивает прилипшие листья и уходит.