Книга Грёзы третьей планеты, страница 82 – Коллектив авторов, Елена Третьякова, Ярослав Хотеев, и др.

Сначала Лыков чувствовал, что его обманули, хитростью и коварством отняли у него свободу. Потом представил себя в коме, с трубками из носа, изо рта, представил нелепый и унизительный каломочеприемник, запах пролежней. Потом вспомнил свой лихой полет над мобилями, чувство радостного удивления запаздывающему стрекоту игломета. Подумал, что все не так уж и плохо, если разобраться. И даже хорошо, в некотором смысле.

Тимофеев смотрел, не отводя взгляда.

— Мы с тобой, – сказал Тимофеев, – теперь не то корабли, не то капитаны, не то совсем иная природа, я уже не знаю. Мы, по сути, стали чем-то чуждым. Я переживал вначале, все про свободу выбора думал. Так ее же не забирает никто, ты пойми. Искины собственных желаний не имеют. Мы с ними вроде как партнеры теперь. Они через нас такую жизнь живут, что им раньше и не снилось! А если команду дать, то они еще и нашу нейрокарту на себя запишут. Это же натуральное бессмертие. А, Лыков? Главное, не говори никому об этом, будет спокойнее, ну их всех. А сам со временем свыкнешься. Плюсы-то в этом тоже есть.

Помните механизм: глаза ловят отраженный свет на хрусталик и мозг составляет из него картинку? Мне этот процесс всегда напоминал о чёрных дырах, которые притягивают свет и никогда не возвращают обратно. Умирая, он подводит блеском бездонное око дыры – ужасно и притягательно красиво (ха-ха). Как и её магнетический взгляд – чёрная дыра, засасывающая не свет, а души.

Невозможно забыть.

Впервые я поймал её взгляд на саммите биотехнологий. Меня привлек блеск золотого облегающего платья, закрытого от шеи до лодыжки, дразнящего воображение, но не скрывающего аппетитной фигурки. Она стояла вполоборота ко мне, слушала выступление какого-то учёного деда. У неё был розовый бейдж выступающей, значит, читала доклад о генной модификации, но той лекции я не слышал. Возможно, пропустил, пока искал клиентов у бара.

Я беззастенчиво рассматривал лакомые изгибы, когда она вдруг обернулась и посмотрела мне прямо в глаза, словно почувствовала что-то возмутительное. Я подумал: в этих глазах можно утонуть. Нет, не так, кажется, я подумал: в таких глазах хотелось бы утонуть. Я подумал: я хочу в них утонуть, я жажду. Подумал, поправляя галстук, как удавку, которую она набросила.

Сейчас, по ту сторону её глаз, мне все ещё этого хочется. Какое сладкое насилие над собой. Быть уничтоженным, поглощенным, но хотеть ещё. Хотеть больше, глубже, желать потерять себя, раствориться до капли в другом.

— Почему Вы так смотрите? – я не мог слышать её, мы были по разные стороны зала. И все же, казалось, она шепнула мне на ушко. Лицо обдало жаром, я впился глазами в её губы и жадно ловил слова, которые она произносила не торопясь, растягивая. Она изогнула бровь требовательно, встряхнула чёлкой, улыбнулась победно и отвернулась. Я ринулся вперёд, догнать, схватить, заполучить. Попался.

Она играла тогда, играла после. Как чудовищно сладко она играла! То приближаясь, то отдаляясь, касалась невзначай, смеялась застенчиво и маняще, заглядывала в глаза, как беззащитный котенок, но выстраивала такие чёткие правила, едва я думал преступить невидимые границы. Она держала меня в постоянном напряжении, возрастающем возбуждении.

— Мы увидимся снова? – это был гвоздь в крышке моего гроба.