Книга Грехи отцов. За ревность и верность, страница 165 – Анна Христолюбова

Она виновата! Она одна… Зачем была так холодна с ним? Ведь сама же обмирает от одного его взгляда. Всё лето мечтала о нём, искала встречи, бегала в его деревню, стремясь увидеть, хоть бы издали… А теперь что? Решила стать благоразумной?

После встречи в лесу Соня потеряла покой, ночи напролёт плакала и молилась. Каждый раз, когда он уходил, готова была выть от отчаяния, уверенная, что он больше не придёт. Но он появлялся снова, и Соня держала оборону из последних сил.

Сегодня, когда он прискакал к ручью и орал на неё, и тряс, точно грушу, требуя, чтобы она его прогнала, Соня поняла, что больше он уж точно не придёт. Никогда. И так же ясно осознала, что жить без него не сможет…

За окном совсем стемнело, крошечными мёрзлыми шариками шуршал по подоконнику первый снег.

Соня склонилась над спящим, дрожащими пальцами провела по лицу, по спутанным, перехваченным повязкой волосам, по выступившей на щеках светлой щетине и, судорожно вздохнув, коснулась губами кровоточащих губ.

* * *

По счастью, опасения доктора не оправдались. К утру и на следующий день Владимиру хуже не стало, напротив, он сделался значительно веселее: едва Либерцев вышел за дверь, поймал Соню за руку и притянул к себе. Шепнул:

— Поцелуй меня.

Соня коснулась губами его лба. Лоб был прохладным.

— Я ещё не в гробу! — возмутился он. — Поцелуй по-настоящему!

Соня быстро чмокнула его в губы, но не тут-то было. Граф прижал её к себе, и поцелуй получился долгим, волнующим. Она слышала, как бухает сердце в его груди.

— Ради этого я готов посшибать лбом все деревья в лесу, — прошептал он, когда Соня, наконец, вырвалась из объятий.

К обеду приехал князь Порецкий. Барыня была с ним холодна, как январский день, но к раненому пустила. Князь долго беседовал с доктором, а потом с самим графом. Пётр Матвеевич сказал, что, если увечному не сделается хуже, дня через три князь сможет его забрать, и Соне сделалось грустно. Всего три дня…

Молодой и сильный организм восстанавливался быстро, и к концу третьего дня граф уже совершенно пришёл в себя.

Когда дом погрузился в сон, Соня тихо скользнула на господскую половину и крадучись поднялась по лестнице.

Стараясь не шуметь, прошла по коридору и остановилась возле комнаты, где лежал Владимир. Прислушалась, но никаких звуков, кроме гулких ударов собственного сердца не услыхала. Дверь отворилась, не заскрипев, и Соня шагнула внутрь.

Он лежал на кровати и смотрел на дверь. Казалось, он знал, что она придёт.

Соня остановилась. В свете луны предметы отбрасывали странные тени, собственная её тень отчего-то напоминала раненую птицу с изломанными крыльями. Неспешно текли секунды, они молча глядели друг на друга.

— Иди ко мне… — наконец, глухо произнёс он.

Соня медленно отделилась от стены и вступила в прямоугольник лунного света, лежавший на полу. Остановилась. Быстрым движением расстегнула пуговицы сарафана, повела плечами, и тот мягко соскользнул к её ногам. Затем распустила шнурок, стягивающий горловину холщовой рубахи, и рубашка последовала за сарафаном.

На мгновение замерев, она переступила через казавшиеся в лунном свете белыми волны холста, лежащие у ног.

— Афродита, выходящая из пены морской, — чуть слышно проговорил граф. Он смотрел пристально, напряжённо, почти осязаемо, и тело под этим взглядом точно согревалось изнутри. 95