Книга Грехи отцов. За ревность и верность, страница 168 – Анна Христолюбова

Вот и теперь, стоило войти в зал, как самый настырный из них, гвардейский поручик Василий Серебряков, с сияющей улыбкой устремился навстречу.

Элен вздохнула. Поручик вёл себя развязно, ощупывал Элен нахальными весёлыми глазами, пытаясь проникнуть взором под кружевную косынку на груди, в танце норовил коснуться талии и пожимал руку. И Элен уж давно собиралась пожаловаться на его домогательства матери.

— Сударыня! Какое счастье видеть вас! Не откажите в милости! — Он согнулся перед ней в поклоне более усердном, нежели изысканном.

Элен нехотя подала руку. Едва принялись танцевать, начались нежные пожатия.

— Какое несчастье, что я женат! — страстно шепнул наглец во время одной из фигур.

— Для вашей жены — в особенности, — фыркнула Элен.

— Жена моя всем довольна, — небрежно отмахнулся тот. — Я говорю о себе. Ах, зачем же я так поторопился!

И он вновь пожал руку, норовя забраться пальцами всё выше.

— Сударь, ведите себя пристойно! — Элен метнула в кавалера гневный взгляд.

— Видя вас, теряю всякую выдержанность, — пожаловался поручик, но руку всё же убрал. — Ах, кабы не та досадная скоропалительность, я мог бы сделаться вашим мужем!

— Не думаю, что матушка отдала бы мою руку игроку и волоките, — парировала Элен.

К счастью, танец закончился, и Серебряков отвёл её к матушке, которая разговаривала с графом Апраксиным.

У Фёдора Андреевича Апраксина была запоминающаяся внешность — худое лицо с резко очерченными скулами и подбородком, имевшее в себе что-то неуловимо-монгольское. Губы необычной формы, придававшие лицу неизменно насмешливое выражение. Матушке граф, похоже, нравился — она часто беседовала с ним, была любезна и мила, Элен же в его обществе робела.

Заметив её, Апраксин поцеловал собеседнице руку и шагнул навстречу. Под взглядом внимательных чёрных глаз Элен внутренне поёжилась. Не то чтобы она боялась графа или он был ей неприятен, скорее наоборот, но в обществе Апраксина Элен ощущала странную неловкость, словно между ними что-то недосказано. Граф поклонился:

— Позволите?

Танцевали молча, он всегда танцевал молча, только смотрел на Элен с лёгкой улыбкой. Улыбка смягчала резкость черт, делая лицо приятным, и взгляд становился ласковым и мягким. Но отчего-то этот взгляд мешал ей, точно камешек, попавший в туфлю, и она всё время боялась перепутать фигуры.

Но удивительнее всего было то, что в этот вечер он танцевал с Элен не трижды, как позволял бальный этикет, а целых пять раз, и матушка при том выглядела невозмутимой и даже умиротворённой.

Вечер тёк своим чередом. И отчего ей прежде казалось, что на балу весело и приятно? Это же тяжкий труд непрестанно улыбаться, слушать глупые разговоры и танцевать с людьми, не вызывающими никакой симпатии.

Когда уезжали, граф проводил их до кареты, и, садясь в экипаж, матушка сказала, ему с тёплой улыбкой:

— Мы возвращаемся в имение, любезный Фёдор Андреич, до Рождества пробудем там. Буду рада видеть вас в нашем доме.

* * *

Первый снег вкусно поскрипывал под копытами коня. Осадив лошадь возле крыльца, Филипп бросил поводья подоспевшему слуге и вбежал в дом.

— Он приехал! — Возбуждение бурлило, точно поток в стремнине.

Алексей и Владимир поднялись навстречу.

— Едем. — Алексей весь словно подобрался, в глазах появилось незнакомое жёсткое выражение.