Книга Шальная звезда Алёшки Розума, страница 76 – Анна Христолюбова

Данила скривился, а Иван хлопнул его по плечу.

— Да пёс ней! Я ж на ней жениться не собираюсь, пущай Петруха себе рога растит. И что Шубин?

— Пишет он ей. И она ему пишет. Не забывает…

— Да и пускай пишет. — Иван пренебрежительно махнул рукой. — Он-то в Ревеле, а ты здесь, с нею рядом! Что ты этакий рохля? Смелее будь! Настойчивей.

— Тогда на охоте мне показалось, что она не против… Так смотрела на меня. Счастливый ты, Ивашка… Не знаешь этих мук адовых. Когда то поманит, то оттолкнёт, то раззадорит, то будто водою ледяной окатит.

— Да она ж специально тебя дразнит! Дамы этакие игры обожают! Она, небось, ждёт, когда ты резвость явишь. Приди к ней ночью в опочивальню. Бабы напор страсть как уважают! Не устоит. Она ж не девица — натура, поди, просит. Стосковалась уж за столько-то месяцев. Тут коли раз своего добьёшься, так и всё — твоя будет. Ублажать устанешь. — Он подмигнул.

* * *

— «…а того хуже, матушка, что Авдотья моя в страсти виннозапойной удержу не знает вовсе. Нынче всякий день пьяна так, что на ногах не держится. Уж я её и увещевал, и запирал, даже и бивал — всё без толку. На тебя, благодетельница, последняя моя надёжа — коли уж и ты не вразумишь, мне токмо в омут головой от этакой жизни. Остаюсь преданный тебе безмерно, нижайший раб твой, Матвейка Гвоздев», — дочитала Мавра и протянула письмо Елизавете.

Елизавета зыркнула на несчастную бумажку так, что та чудо что не возгорелась. Она сидела перед зеркалом, то и дело бросая взгляды на собственное отражение, а стоявшая за её спиной Прасковья осторожно расчёсывала распущенные волосы.

— Да лучше бы он её самоё в омут башкой сунул! — в сердцах бросила она. — Как мне сестрица дражайшая надоела, сама бы придушила с радостью! Вот что с этой мерзавкой делать?

Мавра вздохнула. Вопрос был риторический, ответа на него не имелось.

Когда четыре года назад в дом к Елизавете явилась чуть не в лаптях молодая женщина, назвавшаяся Евой Дитриховной Скавронской, та и не предполагала, что, обогрев незнакомку, обретёт себе такую докуку. Ева назвалась дочерью старшего брата Елизаветиной матери, Дитриха Скавронского, уже покойного. Причём никто из многочисленной родни Екатерины Алексеевны, к тому моменту уже прочно обосновавшейся в России, не мог с уверенностью сказать, есть ли в семействе такая родственница. Старшее поколение вроде бы припоминало, что имелся у них некогда брат Дитрих, который не то сгинул во время Северной войны, не то пошёл против отцовской воли и был изгнан, но ни о самом Дитрихе, ни о его семье толком ничего не знало.

Девица рассказала, что она сирота, мать потеряла ещё во младенчестве, а отец помер около года назад и, умирая, велел дочери идти в Петербург, где нынче царствует его родная сестра Марта[95]. Девушка сперва решила, что отец повредился умом, но, когда стала рассказывать об этом соседке, та, к её удивлению, подтвердила — так и есть, русская царица и впрямь родом из Лифляндии и самого простого корня. Похоронив отца, Ева продала все мало-мальски ценные пожитки и отправилась в далёкую Россию.

Екатерину она не застала. Возможно, та и вспомнила бы старшего брата, но к моменту, когда Ева добралась до Санкт-Петербурга, Екатерина Алексеевна уже четвёртый месяц покоилась в усыпальнице Петропавловского собора. Однако Ева выяснила, что у неё есть двоюродная сестра, и заявилась к Елизавете.