Книга С Новым годом!, страница 61 – Юлия Зубарева, Ирина Валерина

Потом кот долго сидел перед холодильником, который то молчал, то тихо рокотал, словно ворчал во сне, но не открывался, как обычно, испуская яркий свет, сулящий кусочек чего-то вкусного и запретного. Горгон даже попробовал нажать лапой на ручку, подражая Максу, — увы, безуспешно. Холодильник хранил ледяное безразличие.

В привычном, изученном до мелочей мире безнадёжно сломалось что-то важное. Осязаемая реальность дала трещину, сквозь которую просачивался стылый ветер одиночества.

Под утро Горгон сел перед входной дверью и завыл. В этом долгом, тоскливом звуке звучала вся боль его покинутого мира. Он рыдал так отчаянно, что его услышали даже сути, живущие в сыром подвале под домом, и на мгновение затихли, прислушиваясь к этой животной тоске. Но Макс не услышал. Макс не пришёл. Дверь оставалась немой и недвижимой, как каменная плита саркофага.

Ко второму дню одиночество стало физическим. Оно повисло на нём тяжёлым, невидимым плащом, сотканным из тишины и пустоты, мешало двигаться, давило на плечи. Кот перестал играть с мячиками, загнал под диван, с глаз долой, жужжащих мышей, воняющих пластиком. Всё стало глупым и бесполезным. Звёздочки в миске оставались нетронутыми до вечера. Он только пил, да и то потому, что жажда была сильнее апатии.

На третий день умерло время. Понятия «утро», «день», «вечер» смешались в липкую серую массу, похожую на просроченный паштет. От этого протухшего времени тошнило точно так же, как от комка шерсти, застрявшего в желудке. Даже солнечные зайчики, обычно танцующие на полу, казались теперь блёклыми и безрадостными.

Горгон лежал на подоконнике в гостиной, прижавшись сухим носом к холодному стеклу. За окном продолжалась чужая жизнь. Люди несли ёлки, пакеты со вкусной добычей, смеялись, обнимались. Мигали гирлянды. Для всех — там, внизу — время текло, бежало, летело, и они тоже куда-то спешили, готовились к чему-то, ждали кого-то или возвращались домой, в родную стаю. Для Горгона всё застыло. Он был не в потоке, а в стеклянной ловушке, из которой без интереса наблюдал за чужой радостью.

За окном зажглись фонари, засуетились у подъездов чужие машины, люди разбежались по своим квартирам, и наступила ночь. Она накрыла город тёмным пледом, уравняв всех в глубоком сне без сновидений. Но Горгон не спал. Он продолжил лежать на подоконнике — безразличный, вялый, оставленный.

К четвертому дню он перестал реагировать на щелчки и пищание умных приборов. Автокормушка, озадаченная нетронутым пайком, выдала двойную порцию. Звёздочки, сухо шелестя, просыпались из переполненной миски на пол и, отскакивая от мраморной плитки, разлетелись по всей кухне. Горгон, проходя мимо, без интереса посмотрел на творящееся безобразие и брезгливо дёрнул лапой. Домовой сердито провыл что-то осуждающее из своей кладовки.

Мир Горгона сжался до размеров подоконника. Он спал — точнее, то и дело впадал в тусклую дремоту, просыпался, видел за окном смену дня и ночи и снова проваливался в вязкий сон, надеясь, что он будет последним. Горгон умирал не от голода и жажды, а от невыносимой, космической пустоты в мире, где не осталось его стаи.

Пятый день был кануном Нового года. Стемнело рано. За окном начался праздник. Взрывались хлопушки, по улицам бродили толпы весёлых людей, обнимались, хохотали, их голоса звучали всё громче, а в небе, пробивая снежную пелену, расцветали огненные букеты громогласных фейерверков.