Книга Предательство для счастья, страница 5 – Александра Афанасьева

— Не было? — прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Украсть у меня нашу мечту и подменить её этим… это был твой выход?

— Регистрация на рейс заканчивается! — раздалось из динамиков, и его лицо сразу окаменело.

— Всё, идём. Путёвки невозвратные, — бросил он через плечо, резко развернулся и зашагал к матери, уже протягивавшей документы.

Мне ничего не оставалось. Абсолютно ничего. Словно во сне, где ноги стали ватными, а сердце превратилось в тяжёлый, бездушный камень, я поплелась следом за ними — в свою испорченную, украденную и теперь уже совершенно нежеланную сказку.

Всю регистрацию и паспортный контроль я прошла как лунатик, в каком-то густом, ватном гипнозе. Мысли бились, как пойманные птицы, об одну и ту же невыносимую решётку: он мог так поступить. Человек, которому я доверяла своё завтра, мог украсть его так подло, так буднично. В ушах стоял глухой звон, заглушающий даже объявления дикторов.

— У нас такие славные места в самолёте! — голос Ангелины Степановны пробивался сквозь этот гул, самодовольный и пронзительный. — Я еле выпросила ряд у аварийного выхода, чтобы без тряски и с хорошим видом!

Я не слушала. Вернее, слушала, но слова отскакивали, не задевая сознания. Пока не пришла пора занимать места. Оказалось, что «славные места» она выпросила для себя и сына. Меня же с поспешной, ничего не объясняющей улыбкой стюардессы определили в самый хвост лайнера, между двумя плотными семьями с маленькими детьми.

Даниил прекрасно знал. Он же прекрасно знал, что меня дико укачивает, что только вид на горизонт и ощущение простора спасают меня от приступов тошноты в полёте. А теперь — тесный кресл-мешок у туалетов, запах пластмассы и детского питания, и иллюминатор, в который даже не дотянуться.

Этот полёт стал самым долгим и унизительным в моей жизни. Каждая воздушная яма отдавалась спазмом в животе, каждый плач ребёнка — пульсирующей болью в висках. Благо, он был коротким. Когда самолёт, наконец, коснулся шасси посадочной полосы, я чувствовала себя не пассажиркой, а избитой, выброшенной за борт вещью.

Из самолёта я выходила на трясущихся, ватных ногах. Не столько от слабости, сколько от сдержанной, концентрированной ярости, которая грозила вырваться наружу с каждым шагом.

В автобусе-трансфере я молча уставилась в потёртую обивку впереди стоящего кресла. Трансфер трясся по разбитой дороге, а они устроились на соседних сиденьях, словно на уютном диванчике.

— Ну, сынок, как тебе полёт? — начала Ангелина Степановна, нарочито громко и сладко. — Просто невероятная гладкость! Как будто плыли на облаке.

— Да, мам, отличный был рейс, — откликнулся Даниил, и в его голосе впервые за весь день прозвучала неприкрытая легкость. Он обернулся к ней, а не ко мне. — Особенно вид — сразу настроение отпускное создаёт.

— А я вот смотрела в иллюминатор и думала: какое счастье, что мы вместе. Что могу разделить такую красоту с самым родным человеком. Не то что некоторые, — она бросила косой взгляд в мою сторону, — сидят, насупившись, и красоту небесную не ценят.

— Места, правда, удобнейшие, — продолжал Даниил, словно принимая эстафету. — Ноги вытянул — простор. И не трясло совсем. Ты знаешь, мам, я даже вздремнул немного.

— Ой, я видела, видела! Укрылся пледиком и мирочком почивал, — сюсюкающе сказала она, поправляя несуществующую пылинку на его рукаве. — А я вот не спала — не могла налюбоваться. Такое чувство, будто весь мир у наших ног. И всё благодаря тебе, золотой мой. Организовал всё на высоте.