Книга Бывшие. Мой сводный грех, страница 37 – Tommy Glub

Его руки ловят меня. Обнимают. Прижимают к себе.

Крепко. До боли. Правильно.

— Тише, — шепчет. — Тише. Я здесь.

Плачу.

В его плечо, футболка мокнет от слез. Плачу громко. Некрасиво. Не могу остановиться.

Плачу не из-за Андрея. Не из-за потерянных двух лет. Не из-за его равнодушия.

Плачу от облегчения.

От того, что это наконец закончилось.

От того, что больше не нужно притворяться.

От того, что Саша здесь — теплый, настоящий, мой.

— Два года, — всхлипываю. — Два года — и ему плевать.

— Ему не плевать. — Он гладит мои волосы. — Он просто... не умеет по-другому.

— Он даже не спросил почему.

— Потому что идиот.

— Он хороший человек.

— Хороший. — Саша отстраняется. Берет мое лицо в ладони. Смотрит в глаза. — Но не твой человек. Никогда им не был. Не плачь, пожалуйста.

Слезы на моих щеках. Его большие пальцы стирают их. Осторожно. Нежно.

— Поехали, — говорит он.

— Куда?

— Ко мне.

Не спрашивает — утверждает.

И я киваю.

Потому что «к нему» — это туда, где я должна была быть все эти три года.

Он открывает дверь машины. Помогает сесть. Обходит капот. Садится за руль.

Но не заводит двигатель.

Смотрит на меня.

— Ты в порядке?

— Нет, — честно. — Но буду.

Он протягивает руку. Я беру ее. Переплетаю пальцы.

— Будешь, — говорит он. — Обещаю…

Прошел год.

Неужели действительно пролетел целый год? Я все еще просыпаюсь с улыбкой, словно боюсь, что это сон, но каждое утро убеждаюсь в обратном. Каждый новый день начинается в его объятиях, в тепле и покое.

— Ася, солнышко, подай мне, пожалуйста, вон ту коробку!

Мама хлопочет у елки, наполняя комнату своей кипучей энергией. Она раскладывает подарки, поправляет мерцающие гирлянды и с шутливой строгостью командует всеми, включая Виктора.

И Виктор — этот серьезный, влиятельный мужчина — послушно, даже с каким-то трогательным удовольствием подает ей украшения. Кто бы мог подумать, что суровый бизнесмен будет так бережно держать в руках блестящую мишуру, стараясь угодить моей маме?

— Не поднимай тяжелое! — голос Саши звучит встревоженно. Он перехватывает коробку раньше, чем я успеваю даже коснуться ее картона. — Я сам, родная.

— Саша, это всего лишь елочные игрушки, — смеюсь я, глядя на его нахмуренные брови. — Они весят не больше полкило.

— Неважно, — отрезает он, но в его глазах я вижу только безграничную заботу.

Он стал таким в последние пять месяцев. С того самого момента, как наша жизнь изменилась навсегда.

Я до сих пор помню тот день. Две яркие полоски на тесте. И его лицо: сначала бледное от шока, потом залившееся краской волнения, и, наконец, мокрое от счастливых слез, которых он совершенно не стеснялся. Я помню, как дрожали его сильные руки, когда он прижимал меня к себе, словно самое хрупкое сокровище в мире.

«Мы будем семьей, — прошептал он тогда, уткнувшись мне в макушку. — Настоящей семьей».

И мы действительно ею стали.

Дом Виктора — огромный, старинный, с высокими потолками и уютным камином в гостиной — сегодня кажется особенно живым. В воздухе витает густой аромат хвои, сладких мандаринов и маминого фирменного пирога, который уже доходит в духовке.

Это запах праздника. Запах абсолютного, концентрированного счастья.

— Двадцать минут до полуночи! — торжественно объявляет Виктор, глядя на часы. — Где у нас шампанское?