Книга Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки, страница 24 – Лена Харт

Протягиваю ему папку, старательно игнорируя плюшевого диверсанта, который смотрит на меня своим единственным глазом с немым укором.

Мурад берет папку, но не смотрит на нее. Его взгляд прикован ко мне. И это не взгляд начальника на ассистентку. Это взгляд мужчины на женщину, которая убежала от него на рассвете, как Золушка с неправильно выставленными приоритетами.

— Спасибо, Марьям, — произносит он слишком тихо.

Дверь его кабинета закрывается, оставляя меня в тишине, наедине с плюшевым мишкой, который одиноко сидит на моем столе.

Беру игрушку в руки. Он мягкий и пахнет Аминой, ее детским шампунем, сладостью и беззащитностью. Закрываю глаза.

Так, Петрова, соберись. Он всего лишь красивая игрушка, а ты — его ценная, но всего лишь сотрудница. Переключись на свои мечты: представь, как однажды откроешь ту самую кондитерскую, где на витринах будут стоять изящные ряды розовых макарунов, витающий в воздухе аромат свежей выпечки будет наполнять каждое утро, а с каждым новым клиентом ты будешь чувствовать вкус настоящей независимости.

Не думай о его наклоне, аромате, о том, как пристально и глубоко он смотрит на тебя.

Весь день превращается в изысканную пытку под названием «гляделки». Я приношу ему кофе в десять. Он поднимает глаза от монитора, и его взгляд задерживается на моем лице. Жар приливает к моим щекам, и я быстро ретируюсь.

В половине одиннадцатого он вызывает меня, чтобы уточнить детали контракта с новым поставщиком. Я стою у его стола, смотрю в бумаги, но боковым зрением замечаю, как он разглядывает мои руки, профиль и выбившуюся из пучка прядь.

— Марьям.

Поднимаю глаза, наблюдая, как он встает из-за стола, обходит его плавным движением и медленно тянет руку к моему лицу.

Время замирает. В голове проносятся варианты действий: отшатнуться, замереть, притвориться статуей…

Его пальцы едва ощутимо скользят по моей щеке, осторожно убирая выбившуюся прядь волос, и от этого прикосновения по всей спине разливается тепло, заставляя меня затаить дыхание.

— У тебя… ресница на щеке, — говорит он, убирая руку.

Моргаю и поднимаю взгляд на него, чувствуя, как его глаза, скрывающие все эмоции за маской спокойствия, будто прожигают меня насквозь, а воздух в комнате становится тяжелым от напряжения, которое словно повисло между нами после его едва ощутимого прикосновения.

— Спасибо, — выдавливаю я.

Пулей вылетаю из кабинета, гадая, была ли там ресница. Проверяю лицо в зеркале уборной три раза. Никаких ресниц. Только румянец, который никак не желает спадать.

Идиотка, Петрова. Тебя должно бесить его вторжение в личное пространство. Так почему же нежеланное тепло разливается в груди, когда он смотрит на тебя так, словно ты… женщина?

Соберись. Подобное состояние всего лишь стокгольмский синдром офисного планктона.

Атмосфера в приемной становится настолько заряженной, что, кажется, воздух вот-вот заискрится.

Даже Светлана из бухгалтерии, проходя мимо после обеда, останавливается и оценивающе смотрит на меня.

— Марьям, милая, ты сегодня какая-то… наэлектризованная. У вас все в порядке?

— Более чем, Светлана Игоревна, — цежу сквозь зубы, старательно глядя в экран. — Просто статическое электричество от нового ковра.

— Ага, конечно, — хмыкает она, явно не веря ни единому слову. Присаживается на край моего стола, устраиваясь поудобнее. — Марьямочка, я в твои годы тоже на своего шефа заглядывалась. Понимаю я тебя. Но ты держись, слышишь? Они все одинаковые, эти боссы. Хотя наш-то, конечно, орел! Высота, порода, стать. С таким и в огонь, и в воду… и в декрет.