Книга Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки, страница 78 – Лена Харт

— Никогда, — соглашается Мурад. — Они будут находиться в доме следующие пятьдесят лет.

Пятьдесят лет. Опять он говорит о будущем. О нашем общем будущем. Как будто это само собой разумеющееся.

Мурад держится рядом весь вечер, не отпуская моей руки. Его ладонь на моей пояснице становится тёплым, надёжным якорем в этом море лиц и шума. Он постоянно наклоняется ко мне, шепчет на ухо, комментируя очередного колоритного дядюшку, и от его горячего дыхания по рукам бегут мурашки.

— Видишь того в красной рубашке? Это троюродный брат из Махачкалы. Он убеждён, что умеет петь. Не верь ему. Когда он берёт микрофон, беги.

— А та женщина в зелёном?

— Тётя Фатима. У неё украли фирменный рецепт долмы. Она до сих пор не простила тётю Зарему. Смотри, они сидят по разным концам зала и периодически обмениваются убийственными взглядами.

Я смотрю. Действительно. Зарема и Фатима сверлят друг друга глазами через весь зал.

— Это продолжается с девяносто второго года.

— С девяносто второго? Впечатляет. Такая преданность ненависти.

— У нас в семье всё делают основательно. Любят на всю жизнь. Ненавидят до могилы.

Фыркаю.

— Утешительно.

— Сейчас будет первый танец, — предупреждает Мурад, когда диджей объявляет медленную композицию. — Готова?

— Нет.

— Отлично. Пошли.

Он выводит меня в центр зала. Свет приглушается, и луч прожектора выхватывает нас из толпы. Гости расступаются, образуя круг. Сотни глаз и сотни телефонов направлены на нас.

Мурад кладёт одну руку мне на талию, а второй берёт мою ладонь. Его прикосновение уверенное, но нежное. Я кладу свою свободную руку ему на плечо, вдыхая его терпкий, волнующий аромат. Сандал. Амбра. И ещё нотка, которую я не могу определить, но от которой сердце бьётся быстрее.

Мы начинаем медленно двигаться в такт музыке.

Хаджиев ведёт уверенно, но не жёстко. Направляет, но не подавляет. Странно, он привык командовать, контролировать, диктовать условия. Но здесь, в этом танце, он даёт мне пространство. Позволяет двигаться свободно.

Он смотрит мне в глаза, и в его взгляде я тону.

— Ты хотя бы представляешь, какая ты красивая сейчас? — хрипло спрашивает он.

— У меня был хороший визажист, — пытаюсь отшутиться, но мой голос предательски дрожит. — И стилист. И целый боевой отряд под командованием твоей матери.

— Дело не в визажисте, Марьям.

Притягивает меня ещё ближе, почти вплотную. Наши бёдра соприкасаются при каждом шаге, и по моему телу разливается сладкая, тягучая истома.

— И не в стилисте, — его губы у самого моего уха. Горячее дыхание обжигает кожу. — Дело в тебе.

Музыка становится громче, и на какое-то время я забываю обо всём и всех. Забываю про гостей, про телефоны, про Тимура Осипова и суд, про контракт и фиктивность. Просто отдаюсь моменту. Просто танцую с этим мужчиной, который держит меня так, словно я самое ценное, что у него есть.

— Ты даже не представляешь, как мне хочется, чтобы это всё было по-настоящему, — еле слышно проносится у меня над головой.

Застываю в его объятиях. Сердце спотыкается, ноги продолжают двигаться по инерции, но голова отключилась.

Я правильно расслышала? Или это игра моего воображения? Он это серьёзно? Или это очередная часть спектакля, самая жестокая и изощрённая его часть?

МУРАД

Музыка стихает, и мир вокруг будто вновь обретает чёткость, возвращаясь на свои места слишком резко и безжалостно. Я всё ещё держу её в своих объятиях, и на одно безумное мгновение сердце кричит одно — никогда не отпускать, прижать крепче, чтобы весь зал понял: она принадлежит мне, и чтоб ни у кого не хватило смелости это оспорить.