Книга Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки, страница 79 – Лена Харт

Но я этого не делаю.

«Хочу, чтобы всё было по-настоящему». Какой же я дурак, сентиментальный, распахнутый нараспашку дурак. Она замирает, и мне становится не по себе, Марьям услышала и кажется, я её напугал. Или дал ложную надежду. А может, умудрился сделать и то, и другое одновременно.

В зале снова вспыхивает свет. Гости аплодируют, кричат, свистят. Пузырь нашей интимности лопается с оглушительным треском. Я заставляю себя улыбнуться, отпускаю Марьям и веду её обратно к столу, чувствуя себя так, будто только что пробежал марафон по минному полю.

Остаток вечера проходит в тумане. Я механически отвечаю на тосты, пожимаю руки, улыбаюсь в камеры сотен телефонов, но всё моё внимание сосредоточено на женщине, сидящей рядом. На моей жене. Боже, как дико это звучит. И как правильно.

Она тоже немного растеряна, я это вижу. Отвечает на вопросы невпопад, улыбается чуть натянуто и постоянно теребит край скатерти. Мои слова застряли между нами, как невидимая стена или, наоборот, как хрупкий мост, на который мы оба боимся ступить.

Наконец, когда стрелки часов переваливают далеко за полночь, а последний гость, мой дядя Ахмед, закончив трёхчасовой экскурс в историю нашего рода, засыпает прямо за столом, уткнувшись в тарелку с остатками шашлыка, мама даёт отбой.

— Всё! — объявляет она с властностью фельдмаршала. — Дети спят у тёти Заремы. Родственники разъезжаются. Молодые, езжайте домой. Вам отдыхать надо.

Её многозначительный взгляд в мою сторону не оставляет сомнений, о каком именно «отдыхе» идёт речь. Я делаю вид, что не заметил. Марьям краснеет до корней волос.

Мы прощаемся, и наконец вываливаемся на улицу. Свежий ночной воздух после душного зала кажется пьянящим. Я жадно вдыхаю его, пытаясь проветрить голову от мыслей.

— Ты как? — спрашиваю, открывая перед ней дверь машины.

— Как выжатый лимон, — честно отвечает Марьям, запутавшись в подоле своего наряда.

Помогаю ей устроиться на сиденье, заталкивая в салон метры белого шёлка. Её волосы пахнут пионами и чем-то сладким, как сахарная вата.

Дорога до дома проходит без слов, но это молчание не нуждается в заполнении: сказано слишком много, и теперь каждому нужно время, чтобы осмыслить услышанное. Она сидит, слегка откинув голову на подголовник, её взгляд блуждает по огням города, мелькающим за окном. Свет фонарей нежно скользит по её лицу, подчёркивая изящные черты. Красивая. Но не поверхностной красотой, к которой я привык — не глянцевой, как у тех женщин-кукол из моего прошлого, а наполненной жизнью. Настоящей.

Вспоминаю, как она спустилась по лестнице в своём дурацком сером халате, растрёпанная, сонная, без капли косметики. И в тот момент я понял, что пропал. Окончательно. Потому что она была в тысячу раз прекраснее, чем сейчас, в этом идеальном наряде и с профессиональным макияжем. Она была домашней. Моей.

Подъезжаем к дому. После свадебного гула непривычно тихо. Я выхожу из машины, обхожу её, чтобы открыть Марьям дверь, и протягиваю руку. Она без колебаний вкладывает в мою ладонь свои тонкие, прохладные пальцы.

И мы входим в наш дом. Впервые как муж и жена.

Внутри темно и тихо. Только часы в холле мерно тикают, отсчитывая первые минуты нашей новой, фальшивой-настоящей жизни. Щёлкаю выключателем. Мягкий свет заливает прихожую. Марьям стоит посреди неё, и выглядит совершенно потерянной.