Книга Кандидатка на выбывание, страница 71 – Катерина Крутова

— Знаю. Дура.

— Я не лучше. Не надо было тебя оставлять. Этот хер, кто угодно, только не университетская крыса. Если только у вас не начали требовать от сотрудников знание боевых единоборств. В темноте не особо разглядел его рожу, но вот смотри, — открываю ноутбук и показываю фото — патлатого парня, выгуливающего борзых, качка, ругающегося с Ольгой Даль и мужика, трущегося на приеме возле моей жены.

— Тут не уверена. Очки, капюшон, прическа… — Марика долго разглядывает выгуливальщика собак.

— Но это точно он, — подтверждает, тыча пальцем в фото с юбилея.

— Герка считает — это Ольгин ебырь и возможный убийца. Варшавский пробивает по своим каналам и что-то мне подсказывает — он такой же Анджей, как я Маргарет Тэтчер.

— Ладно, — выглядит фру Даль потерянной и усталой. Синяк на пол лица уверенности облику не добавляет. — Я лягу.

Больше ни слова и ни взгляда. Оставив бутылку на журнальном столике, уходит в спальню, закрывая за собой дверь. Мне не остается ничего, кроме как разобрать диван и попытаться уснуть, но, вытаскивая из стенного шкафа одеяло и подушку слышу странные звуки, похожие на стоны боли. Может, Марика пострадала значительно сильнее, чем видно на первый взгляд? Захожу без стука и понимаю, что ошибся: моя фру ревет, завернувшись в одеяло и при виде меня, прячась под него с головой.

Успокаивать баб я умею только одним способом, который госпожа Даль категорически не приемлет. Потому, не спрашивая и ничего не объясняя, просто устраиваюсь рядом на широкой кровати — поверх одеяла, чтобы не усилить истерику, и обнимаю. Молча. Крепко. Я рядом, хочешь ты того или нет. И я не отпущу. Постепенно Марика затихает и расслабляется. Чего нельзя сказать обо мне — тонкий слой синтепона — все, что разделяет наши тела.

— Марин, ты вообще когда-нибудь думаешь о сексе?

— Думаю, но не сейчас.

Мерное дыхание жены, ровный ход парома, миновавшего бурю, и темнота, позволяющая говорить обо всем, вытягивают вопрос, который то и дело всплывает в моей голове:

— За эти пять лет, сколько у тебя было мужчин, кроме меня?

— Никого. Только ты, — Марика отвечает после долгой паузы, и что-то неуловимое в ее тоне заставляет спросить:

— А до меня?

— Никого. Ты первый

* * *

— Марин, посмотри на меня, — объятия Ингвара оттого сильнее, что я напрягаюсь. Кому нужны эти полуночные откровения⁈ Что они могут изменить — пять лет жизни? Многократно переваренные эмоции от насилия не столько физического, сколько душевного? Я не хочу вскрывать рану, которая уже не болит. Почти не болит. Пытаюсь отодвинуться, но Даль не пускает.

— Мы можем начать сначала.

— В жизни так не работает, Ингвар. Это не кассета, которую можно отмотать, стереть записанное и нажать record по новой.

— Тогда я хочу продолжить, — шепчет на ухо. До чего же настырный засранец достался мне в мужья! Я прекрасно знаю, чего именно ты хочешь — эта хотелка уже каменная и упирается мне в задницу через одеяло.

— Продолжить что? Трахать баб направо и налево? — теперь меня трясет уже не от холода и адреналина, а от злости и обиды. — Серьезно, Игорь⁈ Вот так просто — давай забудем всю херню, что ты творил?

— Другие сейчас неважны, — судя по тону, он действительно верит в то, что говорит.

— Для меня — важны, — обида отзывается болью в виске.