Книга Кандидатка на выбывание, страница 74 – Катерина Крутова

— Ложь, — он целует шею.

— Предательство, — губы опускаются ниже, к ключице.

— Боль, — язык обжигает кожу.

— Но это-правда, — пальцы отодвигают трикотаж, скользят внутрь. — Ты хочешь, чтобы я понимал? Так пойми сама.

Я не успеваю ответить — его рот на моей груди, зубы сжимают сосок, и я выгибаюсь, подавляя стон.

— Ненавидишь меня? — он поднимает голову, и в его голосе — хриплая усмешка. — Отлично. Используй это. Бей. Кусай. Царапай. Но не притворяйся, что не чувствуешь того же, что и я.

— Так нельзя! — хочется выкрикнуть, но получается простонать. Громко, порочно, как не должна приличная девушка, но рука Ингвара между моих ног принимается массировать клитор, и я готова плюнуть на все приличия вместе взятые, потому что мое предательское порочное тело хочет грешить. Каждая клетка кожи, каждый нерв признает правоту этого мерзкого плейбоя, так умело владеющего руками и языком. «Отдайся ему», — шепчет внутренний демон-искуситель. Вопреки разуму, вопреки вообще всему.

— Видишь? — он целует снова, в этот раз неторопливо, с ласковой нежностью, — тело не врет.

И я сдаюсь — не ему, не прошлому, а этой безумной, яростной правде. Я хочу. Ненавидя. Сражаясь. Любя. И он это знает. Знает давным-давно то, что до меня дошло только сейчас.

* * *

Марика

— Ты горишь… — губы Ингвара скользят по шее, обжигающие и влажные, — и дрожишь. И вся… моя.

Последнее слово порочно, с придыханием, какой-то извращенной констатацией факта. Его всерьез заводит, что он единственный? Для кобеля, трахающего без разбора все, что движется, весьма странный фетиш. Хочу это прокомментировать, но Ингвар не дает. В этот раз поцелуй глубокий, бесконечный не столько берущий, сколько побуждающий меня на ответ. Я чувствую его язык, его дыхание, его вкус — знакомый, но вместе с тем новый. Как будто мы действительно делаем это впервые или близость опасности обостряет ощущения до предела?

Пальцы мужа там внизу кружат, давят, раздвигают половые губы, растягивают, проникают в меня, и тело предательски поддается, сочится, хлюпает — требует отдаться. Два раза из пяти я кончала от этих рук. Своевольных, умелых, находящих все чувствительные точки и задающих ритм, которому невозможно противиться. Именно эти ласки я представляла, оставаясь наедине со своими демонами, нашептывающими постыдное, сокровенное. То, за что я бы получила в юности по рукам и по губам. Муж, безусловно, знает, на что давить в женском теле. Если бы он еще также понимал душу…

— Марин… — мое имя на его губах звучит молитвой воина, нашедшего божество. Черт возьми, теперь я понимаю, на что велись все бабы Ингвара. Я помню обо всех других, но сейчас, под его ласками, на расстоянии вдоха, падая в бездонный омут глаз, ощущаю себя единственной, желанной, особенной.

— Смотри на меня.

Я поднимаю взгляд — и вижу. Того, кто подал мне руку в темном питерском переулке. Того, кто поцеловал в мэрии Кальмара, обещая быть и в горе и в радости. Того, кто извращенно и странно держит слово — хотя бы в горе. А радость зависит только от меня. Впервые за пять лет я вижу Ингвара, готового броситься в бурю и тьму ради меня. Вот он — без маски цинизма, без привычной насмешки. Синие глаза темны от желания, а на лбу блестит пот.

— Я не прошу прощения, — повторяет он, только теперь его голос дрожит, — но я с тобой.