Онлайн книга «Без права на счастье»
|
Герман стискивает зубы, прогоняя видение из прошлого, и слишком резко открывает дипломат. Металлический замок грохает о ножку кресла. Верка в постели ворочается, но не просыпается, а на пол из чемодана валятся папки скоросшивателя, черно-белые фото и пухлые тетради в клеенчатой обложке — горькое наследие прошлого, не отпускающее и в настоящем. Все давно изучено наизусть, но он не привык полагаться на память. Воспоминания, чувства, мысли — все может подвести, документы — никогда. Копии отчета судмедэкспертизы и протоколы патологоанатома раскрывают сухие жуткие факты в мягком свете настольной лампы. «Дело №… «Просека». Старший следователь Варшавский Г.П. Апрель 1992го…» Герман быстро перелистывает серые страницы с кое-где плохо пропечатанным текстом. Ксерокс в Управлении был древний, через все листы проходит одинаковая черная полоса. На искомом фото фрагмент женского тела — обнаженная грудь со следами истязаний: ожогов и укусов. Если не думать о том, кем была погибшая, то сердцу почти не больно. Только пальцы белеют, сжимая тонкий лист. Вера стонет во сне. Ворочается беспокойно, обнажая спину, плечи и тонкую шею с зажившим укусом. Герман склоняется над девушкой, чуть не касаясь кожи, подносит нечеткий снимок. Хмурится, так что между бровей проступают две поперечные морщины. — Не похожа, — бурчит себе под нос, не удержав мысли внутри. — Она на нее не похожа. Точно мантра кришнаитов фраза множится эхом, многократно повторяясь в голове, а мужчина раздраженно трет виски, злясь на собственное бессилие и слабость. Поправив одеяло на девушке и убрав документы обратно в чемодан, себе он оставляет только фотографию с ожогами. Тихо, стараясь не шуметь, выходит на балкон. Там уже зима — колкий ноябрьский шторм обернулся снежной метелью. Погода обеляет черный город, пряча с глаз долой мусор и грязные секреты. Сняв с пояса тяжелую мобилу, Герман по памяти набирает номер: — Быстро ты что-то, Палыч, — вместо приветствия звучит расслабленно неторопливый баритон Саныча, голос человека, который привык, что его слушатели никуда не торопятся. Одним не положено по уставу, как младшим по званию, а другим сиди себе да сиди, пока срок идет. — Долго ли умеючи, — усмехается в ответ мужчина и получает ожидаемое: — Умеючи, как раз долго. Узнал что, или только хорошо провел время? — Стал бы я тебе звонить посреди ночи, чтобы рассказать, как с девкой кувыркался. Не курсанты уже, — Герман закуривает и внезапно улыбается невольному воспоминанию, как час назад здесь же на балконе стояла Верка в старой бекешке* (армейский полушубок из овчины мехом вовнутрь) поверх полотенца — испуганный взлохмаченный воробушек, пытающийся хорохориться даже в когтях коршуна. — Сань, как думаешь, можно по следам укусов на теле установить совпадение, как по отпечаткам пальцев? — Вот оно что… — трубка замолкает и Герман практически видит задумчивое лицо старого друга, как поджимаются и без того тонкие губы, а круглые щеки бугрятся проступающими желваками. — Думаю, это очередной тупик, Варшавский. Но завтра подъеду, поговорим. * * * Верке плохо. Но бывало и хуже. Она одна, чистая, в чистой постели. В комнате никого. На кресле аккуратной стопкой лежат полотенца и футболка. На тумбочке у лампы — стакан с водой. У двери гигантские тапки со смятыми задниками, те самые, в которых ночью курила на балконе. А за распахнутыми шторами настоящая зимняя сказка. Натягивая мужскую футболку, которая ей как короткое платье, Вера на миг замирает, разглядывая деревья в снегу. Из окна виден парк. Значит они недалеко от центра, минут пятнадцать пешком и можно дойти до площади. Вот только — отпустят ли ее? |