Книга Без права на счастье, страница 61 – Катерина Крутова

Вера трясет головой:

— Он бы не стал! — а потом вспоминает взгляд Алексея, стоящего под тусклой лампочкой, и ее опухшее от побоев тело — голое на старом диване.

— Стал, — подтверждает Герман. — Правда, не к мусорам пошел, а к мамке твоей. И не с рассказом об уехавшей в Москву дочери, что на каждом углу неделю мусолили, перемывая тебе, «неблагодарной прошмандовке», кости. А со слухом, что ты не в столицу подалась, а была в притоне под наркотой замечена.

Вера ахнула. Мужчины переглянулись:

— Имидж ничто, Вер. Лучше жить с клеймом наркоманки, чем валятся в канаве изуродованным трупом, — хриплый голос стал как будто еще ниже. — Так вот на нашу удачу, мамка твоя к ментам идти зассала. Или здраво рассудила, что там ей не помогут. Зато обратилась к другу семьи — Юрию Петровичу, знаешь такого?

— Дядя Юра — папин приятель, — подтверждает девушка.

— Ну вот. Возможно, ты так же знаешь, что служил твой дядя Юра во флоте?

Еще один согласный кивок.

— А вот чего ты точно знать не можешь, так это, что еще в армии он закорешился с одним работников органов, назовем его Штирлицом, чтобы не палить контору, но дать тебе представление о роде занятий. И вот этому самому Штирлицу друг твоего отца и позвонил, узнав, что дочь последнего пропала с радаров.

— А дальше?

— А дальше Палыч давно на тебя глаз положил, — усмехается толстяк и подталкивает к ней еще два фото. На одном Димон — серьезный, с комсомольским значком на лацкане черного костюма — портрет из выпускного альбома. На втором — ее худший кошмар, лысый, в татуировках по кличке Ильич.

— Он? — Герман спрашивает для проформы, и без того ясно. Верка бледнеет, дрожит, отшатывается от стола и закрывает глаза. Только не видеть, не вспоминать…. Так с закрытыми глазами и сидит, пока голос Варшавского режет кухонную тишину тяжелой правдой.

— На Ульянова Анатолия Ефимыча, известного под погонялами «Ильич» и «Вождь», у нас почти ничего нет, хотя досье его тянет на «Войну и мир». При Советах трижды отсидел. Статьи тебе ни о чем не скажут, но заработал славу жестокого несгибаемого отморозка, которого боятся даже свои. Вышел по амнистии в девяносто первом. Есть основания полагать, что тогда же связался с кем-то из крутых и стал решалой. Тем, кто справляется с обо сложными и грязными задачами.

— Трахать баб — это, конечно, сложно, — бурчит Верка тихо, не открывая глаз.

— А киска-то с зубками, — ржет Саныч. Судя по голосу, Герман улыбается. Невозможно знать наверняка, но интонация неуловимо меняется и перед мысленным взором девушки предстает улыбка Варшавского — мимолетная, мелькнувшая лишь в уголках рта и на мгновение потеплевших ледяных глазах. Так он ночью несколько раз смотрел на нее.

— Бабы — это хобби. Причем, не столько трахать, сколько измываться, ломать, принуждать. Мы думаем, именно этим он занимается, прежде чем они попадают в притон и дальше.

— Дальше? — Вера распахивает глаза. — Куда дальше?

— В загран турнэ, — вместо Германа отвечает Саныч. — Славянские красавицы сейчас в моде. За них дорого дают.

— По наводке твоего Алексея, мы знали о встрече в клубе и рассчитывали на крупный улов, а не профилактическую зачистку. Ильич на стрелку не явился и теперь надежда разговорить Кравчука. И вот тут-то ты и пригодишься, Вер, — мужчина опускается перед ней на корточки, пытаясь разглядеть в бледном лице решимость идти до конца. Но какая, к черту, решимость?! Верка отводит взгляд, прикусывает губу и шумно вдыхает воздух с древесным парфюмом Варшавского. Даже запах у этого мужика запоминающийся!