Книга Без права на счастье, страница 60 – Катерина Крутова

— Смотрю, вам было не до разговоров. Что, Палыч, девушку в курс дела не вводил, а просто вводил? — толстый не успевает рассмеяться собственной шутке. Кулак Германа грохает об стол:

— Кончай комедию. Не видишь, ей и без твоего юмора херово?

— Нда, Варшавский, твою слабость к терпилам ничего не лечит, — в голосе Шувалова сквозят презрительные нотки, но лыбится он перестает и милостиво поясняет:

— Бывший шестой отдел. Слышала про таких?

Разумеется, Верка не слышала. Менты, они и в Африке менты.

— ОПГ* (организованные преступные группировки), особо тяжкие, наркота, торговля людьми. Короче, ваш профиль, гражданочка, — Сан Саныч откидывается на стуле, сцепляя ладони на внушительном животе.

— При чем тут я? — на Шувалова Вера старается не смотреть. Герман как-то ближе и приятнее, хотя и он сейчас больше похож на каменную статую, чем на человека.

— А при том, что твой любовник Сергей Кравчук, мало того, что толкал дурь, так еще и опаивал ею в клубе девок, после чего у них в лучшем случае отшибало память, а в худшем еще и мозги. За минувший месяц — три подтвержденных случая изнасилования под скополамином, а еще две малолетки пропали без вести. Предположительно мертвы или проданы любителям молодого мясца. Это то, что известно, а у нас есть основания полагать, что в город пожаловали давние товарищи, которых мы с Палычем тщетно пытаемся прижучить уже несколько лет.

В горле пересыхает. Вера закашливается от эмоций и ужаса и берет себя в руки только выпивая поданный Германом стакан воды.

— Я… Я ничего этого не знала. Просто я…, — она сглатывает, подбирая верные слова и шепотом признается, — просто я одна из этих дур под дурью. Которых насиловали.

Мозаика в голове постепенно складывается: тест драйв, устроенный Ильичом, сделка, заключенная над ее разъёбанным телом, клуб с толпой баб, где она уже не девка главаря, а шалава, достающаяся любому желающему, разговоры Серого о Москве…

— Знала или нет, мы выясним. Будь уверена, — слова Шувалова, лениво стекающие с тонких губ, звучат страшно. Страшнее, чем крики, размахивающего стволом Шланга.

— Харэ кошмарить, Сань, — Варшавский походя касается Веркиного плеча, точно успокаивает. На теплоту мужской ладони девичье тело реагирует узнаванием, вспоминая неожиданный ночной массаж и ласковую заботу. Хочется, чтобы он задержал руку на плече, чтобы остался рядом, но Герман садится напротив и веером раскладывает на столе черно-белые фото. На одной — Кравчук с разбитой харей и рукой на перевязи, фотография свежая, вероятно, только что отпечатанная. На части других — кое-кто из братвы Шланга, некоторых она знает по именам, других видела мельком, когда бывала на Кленовой. Одно фото манит взять в руки и рассмотреть поближе — открытое мальчишеское лицо, улыбчивое даже на официальном снимке — Лешка!

— Что с ним? — спрашивает, жутко боясь услышать правду.

Саныч порывается было ответить, но закрывает рот под взглядом товарища. Герман изучает Верину реакцию, не торопясь что-либо говорить.

— Живой? — она не выдерживает, с надеждой глядя в серые глаза.

— Живой, — усмехается уголок тонких губ. — Считай, мы тут все ему обязаны. Уж не знаю, что там между вами, может любовь великая, вот только парнишка крысой обернулся — против своей братвы пошел. А все ради тебя.