Книга Без права на счастье, страница 59 – Катерина Крутова

С кухни слышатся голоса. Низкий грудной Германа она узнает сразу, удивительно, как он впечатался в память за пару встреч. Второй тихий, размеренный, лениво растягивающий слова. Незнакомый.

Девушка осторожно поворачивает ручку — не заперто! Тихо-тихо, боясь привлечь внимания, Вера приоткрывает дверь и выглядывает в щелку. Кухня буквально в шаге, но разглядеть, кто там не выходит. Да и незамеченной мимо беседующих не проскользнуть даже в туалет, а туда хочется нестерпимо. Пару минут попереминавшись с ноги на ногу она решается и, буркнув на бегу:

— Доброе утро! — шмыгает из спальни прямиком за дверь с чеканным изображением писающего мальчика.

— Смотри, какая вежливая! — летит насмешливое вслед.

Вскоре в дверь стучат.

— Вер, выходи. Горшок один и вечно ты на нем сидеть не сможешь, — Герман выстукивает пальцами по косяку какую-то простенькую узнаваемую мелодию.

Приходится подчиниться и следом за мужчиной зайти на кухню. Там на табуретке у окна развалился толстый мужик в дорогих, отливающих золотом очках — вчерашний напарник Варшавского из клуба.

— Знакомьтесь. Это Вера Смирнова — исполнительная, отзывчивая и приятная во всех смыслах девушка. А это Сан Саныч — Александр Александрович Шувалов. Глава Холдинга «Стройинвест» и твой новый босс.

— Шувалов… Прям как граф, — Вера избегает смотреть в маленькие глазки за линзами золотых очков.

— По семейной легенде в родстве с теми самыми Шуваловыми, что из Петербурга, — с гордостью подтверждает Сан Саныч.

— Так что, ты права. Почти настоящий граф, — Герман подмигивает ей с озорным задором и пододвигает стул, на который Верка падает, лихорадочно пытаясь вспомнить — что она вчера ночью разболтала под кайфом Варшавскому?! В висках шумит, пульсирует кровь, а в голове бьется оброненная накануне Шлангом фраза: «А Ильич с Графом где?»

Неужели тот самый загадочный главарь, старший партнер отморозка Ильича сейчас сидит перед ней на кухне и буравит сальными маленькими глазками ее едва прикрытые футболкой ноги?!

— Кажется, это твое, — на коленях Верки возникает полиэтиленовый пакет, застиранный до линялой тусклости картинки. Внутри действительно ее — плиссированная юбка, черный бадлон и «лодочки» на низком каблуке. Последний нормальный наряд, в котором она приехала на хату Шланга — дальше сплошь были блядские шмотки, а то и вовсе простыня или полотенце на манер римской тоги.

— Там еще увлекательное домашнее видео из рубрики «Сам себе режиссер», — под скабрезный смешок Саныча Вера вытаскивает на свет кассету. И без видика понятно — снятое Кравчуком изнасилование. Тянущее практически на нежность на фоне всего произошедшего потом.

— Можешь, конечно, заяву подать на злодея. С таким доказательством дело выгорит, — маленькие глазки за золотой оправой уже не смеются, буравят, прожигают насквозь. — Но тут тебе решать, дебилы с износом* (слэнг — «износ» — изнасилование, злодей — преступник) не наш профиль.

— А какой ваш? — Верка вцепилась обеими руками в пакет. Равнодушный черный пластик жжет ладони через тонкий полиэтилен. Подать заяву, значит рассказать всему миру что с ней было. Вчера казалось — ниже падать некуда, теперь оказывается — есть. В их маленьком городке каждая собака узнает кто, как, в каких позах и сколько раз ее трахал, стоит только открыть рот в кабинете ментовки. Взгляд Германа девушка чувствует, даже не поднимая головы. Варшавский стоит рядом и молчит. Ждет ее решения или уступает старшему по званию? Вере хватает мужества посмотреть исподлобья, чтобы уловить тень улыбки в уголках плотно сжатых губ. Сочувствует? Одобряет? Наслаждается?