Книга Фиалковый роман, страница 58 – Манна Небесная

* * *

Мир Андрея раскололся в тот день, когда пришло известие о гибели Сергея. Не просто изменился — перестал существовать. Всё, что было до этого, казалось теперь чужим, выцветшим кадром из старого фильма, который кто‑то случайно прокрутил перед его глазами. Он потерял не брата, не друга — он потерял половину себя. Ту часть, что всегда была рядом, с которой он делил всё: от детской кроватки до первых секретов, от школьных шалостей до взрослых амбиций. Сергей был его отражением, его вторым «я», его совестью и соперником в одном лице. И вот это зеркало разбилось вдребезги, оставив Андрея наедине с уродливым, искажённым осколком собственной жизни.

Он не помнил первых дней. Они прошли в каком‑то липком, сером тумане из соболезнований, рукопожатий и тихого плача матери. Он механически выполнял то, что от него ждали: кивал, пожимал плечами, говорил какие‑то слова. Внутри же была гулкая, звенящая пустота — словно кто‑то вынул из него душу, оставив лишь оболочку. А потом наступила тишина. И в этой тишине на него обрушилась реальность — жестокая, беспощадная, безжалостная.

Единственным способом заглушить этот невыносимый звон в ушах стал коньяк. Сначала по вечерам — чтобы уснуть и не видеть снов, в которых Сергей был жив и смеялся, хлопал его по плечу, говорил что‑то ободряющее. Потом — с утра, чтобы просто встать с кровати и не закричать от боли, которая, казалось, пронизывала каждую клетку его тела. Вскоре он уже не различал времени суток. Его огромная квартира в центре Москвы превратилась в склеп — не место для жизни, а усыпальницу его прежней души.

Плотные шторы были вечно задёрнуты, отсекая солнечный свет, который казался ему оскорблением. Как может солнце светить, когда его брат лежит в холодной земле? Как могут люди смеяться, ходить в рестораны, строить планы, когда мир для него рухнул? Андрей забросил всё. Его карьера, блестящая и стремительная, рухнула в одночасье. Звонки партнёров и коллег оставались без ответа — он просто не мог заставить себя говорить о работе. Всё это казалось мелким, ничтожным и бессмысленным по сравнению с той бездной, что разверзлась у него внутри.

Он обрюзг, перестал следить за собой. Щетина превратилась в неопрятную бороду, дорогой халат был испачкан и помят. Из зеркала на него смотрел незнакомый, опустившийся человек с потухшими глазами — словно кто‑то взял и стёр прежнего Андрея, оставив лишь жалкую тень.

В этом аду была ещё одна мучительница — Екатерина. Его невеста. Или та, что считала себя таковой. Она ворвалась в его скорбное уединение со своими требованиями, планами и истериками — словно сама смерть брата была для неё лишь досадным препятствием на пути к заветной свадьбе.

— Андрей! Ты слышишь меня?! — её голос звенел от негодования, разрезая тишину комнаты, которую Андрей привык считать своим убежищем. — Так больше продолжаться не может! Ты уже две недели не появляешься в клинике! Ты не звонишь мне, мы никуда не ходим вместе. А свадьба? Наша свадьба! Ты обещал! Гости ждут! Платье готово!

Он молча смотрел на неё, сидя в кресле с бокалом в руке. Она казалась ему инопланетянкой — существом из другого мира, где смерть близкого человека — лишь повод для переноса торжества. Как можно говорить о каком‑то платье, о гостях, о банкете? Неужели она не понимает, что его мир рухнул? Что ему физически больно от её голоса, от её напора, от того, как она пытается вернуть всё к прежнему порядку, когда прежний порядок перестал существовать?