Книга Фиалковый роман, страница 99 – Манна Небесная

Он нажал отбой и прибавил газу. Впереди был долгий день. День правды. День боли. Но это была та самая правда, без которой невозможно было двигаться дальше. Как хирургический скальпель: больно, страшно, но без него рана будет гноиться и убивать.

Машина летела по полупустому шоссе навстречу рассвету. А Владимир Владимирович смотрел на дорогу и думал о том, что жизнь — это не череда побед или поражений. Это бесконечная цепь выборов. И каждый из них имеет свою цену. Екатерина свой выбор сделала семнадцать лет назад. Теперь настал черёд Андрея делать свой. И каким бы он ни был — Владимир Владимирович будет рядом.

*«Утро вечера мудренее»*, — вспомнил он слова Алевтины.

И впервые за всё утро на его суровом лице промелькнуло что-то похожее на надежду.

* * *

Возвращаясь из больницы, Сергей не мог избавиться от тягостного ощущения, что мир вокруг него изменился до неузнаваемости — словно кто‑то невидимый переставил все предметы на новые места, переписал правила бытия, а ему забыли сообщить об этих переменах. Знакомые улицы, привычный шум города — всё это казалось теперь декорацией к какой‑то чужой, не его жизни, театральным представлением, в котором он был лишь случайным зрителем. Он шёл, не замечая прохожих, не слыша гула машин, погружённый в водоворот мыслей. В голове пульсировала одна фраза, словно вбитая в сознание гвоздём: «София — моя сестра». Он пытался представить её лицо — черты, взгляд, улыбку, — но картинка рассыпалась на осколки, как разбитое зеркало, и каждый осколок ранил его душу.

Боль, усталость и шок смешались в гремучий коктейль, от которого кружилась голова и подгибались колени. Сергей остановился на мгновение, опершись о шершавую стену старого дома, и глубоко вдохнул холодный городской воздух. Но даже он казался чужим, пропитанным какой‑то новой, непонятной горечью.

Дома он машинально разделся, прошёл на кухню и долго стоял у окна, не включая свет. Тёмное стекло отражало его силуэт — одинокий, сгорбленный, потерянный. Тишина квартиры давила на уши, словно тяжёлое одеяло, лишая возможности дышать полной грудью. Ему отчаянно хотелось с кем‑то поговорить, излить душу, но звонить друзьям он не мог — слова застревали в горле, превращаясь в комок горечи. Оставался только один человек, который мог пролить свет на эту тайну, — человек, чьё молчание долгие годы оберегало его от правды.

Он взял телефон. Пальцы дрожали, когда он набирал номер. Гудки казались бесконечными, словно время замедлило свой ход, испытывая его терпение.

— Алло? Сынок? — голос Алевтины прозвучал встревоженно и тепло одновременно, как луч солнца, пробившийся сквозь тучи. — Ты как? Я звонила тебе утром, но ты не брал трубку.

— Мам… привет, — голос Сергея предательски дрогнул, выдавая его состояние. — Я… я дома. Всё… сложно. Очень сложно.

— Что-то случилось? Ты был у неё? У Софии? — в трубке повисла напряжённая пауза, наполненная невысказанными вопросами и страхом.

— Был, — выдохнул Сергей, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли и тревоги. — Мам… мне нужно знать. Всё знать. Об отце. Почему мы никогда о нём не говорили? О том, кто он? Откуда взялся? Почему его имя было под запретом в нашем доме?

На другом конце провода повисло тяжёлое молчание. Сергей слышал лишь дыхание матери, которое становилось всё более прерывистым, словно она боролась с собой, пытаясь найти правильные слова. Он почти видел, как она сидит там, сжимая трубку в руке, её глаза наполняются слезами, а губы дрожат от внутренней борьбы.