Книга Клубничка для мажора, страница 20 – Бетти Алая, Полли Уайт

— А Пиксель с яблони слезал?

— Нет. Царствует.

Мы болтаем о ерунде, но каждый взгляд, каждое мимолетное прикосновение пальцев, когда я передаю ему соль, говорят о другом.

О том, что было ночью.

О том, что теперь между нами навсегда.

В воздухе пахнет травяным чаем, пирогами и нашим новым, хрупким счастьем.

Идиллия.

Она разбивается в один миг. Раздается противный, требовательный звонок его телефона. Денис морщится, достает его из кармана джинсов. На экране «Папа».

— Мне надо, – бурчит он и выходит на крыльцо, прикрывая за собой дверь.

Но я все слышу. Тонкие стены нашего дома ничего не скрывают.

— Да, пап… Нет, все в порядке. Дом цел. Да… – его голос звучит устало, покорно. Потом резко обрывается. – Что? Уже? Но я думал… В августе только билеты… Ладно. Понял. Да, я… свободен.

Сердце проваливается куда-то в пятки. Холодеют пальцы. Он уезжает. Конечно. Его ссылка подходит к концу.

А потом… столица, тусовки. Его настоящая жизнь.

— Понял, – снова говорит он, и в его голосе лед. – Передам. Пока, пап.

Линия обрывается. Тишина. Громкая, давящая.

Дверь скрипит. Денис возвращается в дом. Лицо каменное, закрытое. Садится напротив, отодвигает тарелку с недоеденным пирогом.

— Отец, – произносит, не глядя на меня. – Напоминает, что мне пора возвращаться. Послезавтра самолет. В Лондон. Какие-то проблемы с документами при составлении списков на новый семестр.

Я просто киваю. Сжимаю кулаки под столом.

Сделать вид, что мне все равно? У меня не получается. В горле стоит ком.

— Я слышала, – тихо говорю.

Денис поднимает на меня глаза. В них та же боль, что и у меня. Но еще злость. Бессильная злость.

— Ангелина, я… – начинает, но я его перебиваю. Мне страшно услышать то, что он скажет дальше.

— У тебя там жизнь. Веселье. А у меня тут… – я развожу руками, указывая на окно, двор, всю эту нашу маленькую вселенную. – Бабуля. Зорька. Гуси. Учеба в областном центре.

— Ты не понимаешь! – Денис резко встает, стул с грохотом падает на пол. – Там… там ничего этого нет! Там пустота! Одни понты и фейки!

— А здесь что? – вскакиваю, и боль, и обида вырываются наружу. – Реальность? Навоз и комары? Я же не наивная дура, Денис! Ты уедешь, забудешь. Вспоминать будешь как забавное приключение. Деревенскую дурочку, которая…

— Перестань! – он кричит, и в его голосе настоящая ярость. Он хватает меня за плечи, трясет слегка. Его пальцы впиваются в кожу до легкой боли. – Ты вообще не понимаешь, что между нами было? Да?

— А что между нами было? – вырываюсь я, и голос срывается на фальцет. Слезы уже текут ручьем, я даже не пытаюсь их сдержать. – Секс? От скуки? Ночью во время грозы? Это твоя настоящая жизнь? Это то, что ты заберешь с собой в Лондон?

Он отскакивает от меня, будто ошпаренный. Его лицо искажается от боли и гнева.

— Да! Именно это! – рычит он. – Это самое настоящее, что было в моей жизни! А ты… ты просто ищешь повод меня оттолкнуть! Чтобы было не так больно, когда я уеду!

— Молчи! – я почти визжу, хватаю со стола первую попавшуюся чашку и швыряю ее на пол. Она разбивается с оглушительным треском. – Просто уезжай! Уезжай к своей прекрасной жизни! К своим наманикюренным столичным куклам! Я тебя не держу!

Мы стоим и тяжело дышим, словно бежали стометровку. На полу осколки фарфора и лужица холодного чая. Снаружи доносится встревоженный гогот Васильича.