Книга Черный принц, страница 192 – Екатерина Насута

Дышится легче.

И Кэри глядит перед собой.

Темно.

Вдруг и сразу. Пылающий мир вдруг гаснет, словно бы навсегда.

— Княгиня? – Брокк толкает дверь и вдруг подхватывает Кэри на руки, прижимает к себе, шепчет: – Не бойся, я тебя не отпущу, не потеряю. Веришь?

Верит и цепляется за ледяные звенья ожерелья, они же впиваются в ладонь сточенными зубами драгоценных камней. А за дверью живет темнота. Она выбралась из зеркальных ворот, расплескалась, обжила дом. Она переходила от камина к камину, мягкими лапами сминая догоревшие угли, сминала свечи, затягивала окна морозными оковами.

Темнота была непроглядной.

Плюшевой.

И Кэри скорее почувствовала, чем увидела белую свечу на ритуальном столике.

— Стоишь?

Брокк опустил ее бережно и придержал, точно не до конца доверяя ее способности держаться на ногах. И вновь рука к руке, браслет к браслету, и металл холодно царапает металл, звенят, ободряя, колокольчики в косе.

— Все получится, – шелест-шепот.

И теплое дыхание гасит холод височных колец. А на кончиках пальцев появляется пламя. Оно проступает сквозь розоватую истончившуюся кожу рыжей кровью.

…живым железом, выплавленным из тела.

Оно скатывается по сплетенным пальцам, падает на свечу, опаляя воск. И медленно распускается на острие фитиля цветок.

— Княгиня моя…

Огонек отражается в мертвых глазах зеркал, знаменуя возвращение сожженного мира.

Вдох.

И выдох. Улыбка, пойманная во взгляде ее князя, – полуночный, переломный титул. Полупоклон. И стол под черной скатертью. Сладкий аромат зимнего пирога. Нож с длинной рукоятью, слишком неудобной для одной Кэри, но если вдвоем… и рука Брокка накрывает ее ладонь.

— В детстве это было самой любимой частью ритуала, – мягкий шепот, ласковый голос. – Я не мог дождаться, когда начнут пирог резать. И боялся, что мама отрежет маленький кусок…

Клинок разломил корку из холодного шоколада.

— А мне, – также шепотом ответила Кэри, – всегда наверх приносили…

…леди Эдганг и в переломную ночь не желала видеть бастарда. Но воспоминания эти больше не причиняли боли.

Слуги подходили один за другим, принимая на свечу обновленное пламя и свой кусок «черного хлеба», который давно уже перестал быть хлебом.

— Хочешь облизать? – Брокк протянул нож, к клинку которого прилипли кусочки шоколада, и, наклонившись, на самое ухо произнес: – Этот шоколад самый вкусный. Поверь мне, я знаю.

…он же снимает с губ шоколадную крошку и смеется.

А призраки, подобравшиеся к зеркалам, следят. Молчат.

Благословляют ли?

— И что дальше?

…этой ночью нельзя спать.

— Что-нибудь…

И камин вспыхивает за камином, возвращая в дом тепло.

— Будешь?

Темное тягучее вино, больше похожее на деготь. Оно холодно, и все-таки согревает, оставляя на языке вкус зимы.

Для двоих.

На двоих. Бутыль. И стол. Ваза с жареным миндалем. Остатки зимнего пирога, из которого Брокк целеустремленно выковыривает изюм.

— Что? – Он смущается под взглядом. – Я его просто не люблю. Ты куда?

— Я… скоро.

Кэри подхватывает с тарелки изюмину. И на удивленный взгляд отвечает:

— Что? Ты же все равно его не любишь.

В ее комнате холодно, стыло. Троица свечей оживает под прикосновением. Новорожденное пламя разгоняет тени, и они отползают к погасшему камину. Висит шелковая лента колокольчика, но Кэри, протянувшая было к ней руку, останавливается. Сегодня она справится сама. Ей несложно расстегнуть дюжину обтянутых шелком пуговиц. Платье съезжает, а следом, белым на черное, падает нижняя рубашка.