Книга Эльфийский апокалипсис, страница 160 – Екатерина Насута

— Ничего, дорогой, я не позволю обижать тебя.

Тьма всколыхнулась и расступилась, выводя на узенькую малозаметную тропинку, которая сперва подобралась вплотную к высокому забору, потянулась вдоль него, чтобы затем свернуть в близлежащий лесок.

И ощущения изменились.

Нет, здесь тоже была тьма. Старая такая, пожалуй, та, что уже подбиралась к границам Осляпкино.

— Вода, кажется… Да, я поняла.

Максимушка первым спустился по невысокому склону, чтобы подать руку. Софья Никитична от помощи не отказалась. И воду тронула, убеждаясь, что та черна не только с виду. Родник брал начало в месте, куда Софье Никитичне очень нужно было попасть.

Только…

— Здесь? – уточнила.

— Здесь, – подтвердило умертвие. – Т-там! – И руки растянул.

Как интересно… Очень интересно.

Софья Никитична задумалась, потом решила, что если и спрашивать, то не у Максимки. Все же живым он наблюдательностью не отличался.

А вот тьма… Тьма – дело другое.

Софья Никитична опустилась на колени и зачерпнула воды.

— Ну, мертвая водица, скажи, что прячешь ты? – И, добавив своей силы, подбросила вверх. Вода взлетела, разбившись на крохотные капли. Те зависли на долю мгновенья, протягивая друг к другу тончайшие водяные нити, а затем сплетенная сеть рухнула вниз, стирая границу иллюзии. – Вот и нашли, – с удовлетворением произнесла Софья Никитична, оглядывая открывшуюся полянку.

Была та невелика, десятка два шагов в поперечнике.

Темная земля. Выбивающиеся из-под нее камни – словно зубы древнего зверя. И по-за границей их – цветы. Хрупкие, будто пеплом подернутые стебельки, изгибающиеся под тяжестью бутонов. Некоторые уже треснули, готовые раскрыться, другие были свернуты тугими комками, третьи и вовсе только-только появились.

— Огнецветы. – Софья Никитична осторожно коснулась еще не окрасившегося хрустального лепестка. Наклонившись ниже, тронула уже сухие веточки пальцев, что выглядывали из земли. – Вот, значит, как?

И тьма, которая висела над полянкой, точно еще опасаясь дрожащих искорок, которыми проблескивали бутоны, пришла в движение.

Заговорила. Загомонила. Заплакала призрачными слезами.

— Ответят, – Софья Никитична развела руки, – за все ответят. Вставайте. Пришло ваше время… – И пальцы дрогнули.

Следом, пробивая панцирь из мертвых корней и прошлогодних листьев, высунулась чья-то рука. Еще одна… И земля зашевелилась, уже не пытаясь удержать мертвецов. Сколько их? Много, очень много… Слишком много, чтобы не плакать.

Хорошо, что Яшенька не видит. Расстроился бы.

Да и плачущий некромант – это так себе…

Додумать не получилось, потому что, отзываясь то ли на Софьину силу, то ли на иную, давно травившую окрестные земли, один за другим начали раскрываться огнецветы. Крупные бутоны, лопаясь с едва слышным звоном, выпускали облака золотистой пыльцы, и она мешалась с тьмой, наполняя ту светом, смешивая и… изменяя.

В нечто третье.

Цветов раскрывалось все больше и больше, и запах их – сладкий, медвяный – дурманил, обещая забвение.

Софья вдруг ощутила себя… юной?

Как когда-то давно-давно. Она уже и забыла, какой была. Легкой. Нерешительной. Точно знающей, что она не такая, как сестры, как вовсе надлежит быть девице благородного семейства. И того стыдящаяся.

И мечтающая о любви. Большой-большой.

Слезы текли по щекам. Софья чувствовала их, знала, что надо бы остановиться, но… Пыльца огнецвета оседала на бархате костюма, на коже, на ладонях и пальцах, и уже они горели живым золотом. А что-то иное, ожившее вместе с мертвецами, нашептывало, что все возможно.