Книга Эльфийский апокалипсис, страница 217 – Екатерина Насута

— Он умер? – на всякий случай уточнил Кошкин.

В голове засела мысль, что надо бы убедиться, что этот замечательный мужчина и вправду умер. И не объявится вдруг.

— Мы были разными. Я мрачная и всегда недовольная: заботы, проблемы, дед болеет. А она будто и не чувствовала ничего. Точнее, воспринимала все как-то иначе, что ли. Она пыталась поддерживать. И поддерживала. После смерти деда я бы точно свихнулась, если бы не ее свет. А любовь сделала ее еще ярче. Я же… я завидовала. Не рассказать, как завидовала. Даже не свету. Легкости. И этому умению отложить проблемы на потом. И любви. Мне хотелось так же, хоть немного, а ко мне только Свириденко сватался, тот еще, старый. И я раздумывала, не согласиться ли. – Хорошо, что не согласилась. – Это бы многие проблемы решило… Но не смогла. А он взял и умер. Нет, не из-за моего отказа. Ну я полагаю, что не из-за него. Так вот, Анатолий сперва просто заботу проявлял. Как о сестре. Взялся за дела. И у меня появилось свободное время. Впервые за годы. А он как-то так разговаривал, что с ним становилось легко. И я смеялась…

Да, проверить надо будет.

А то мало ли…

— Потом небольшие знаки внимания. И я сама, честно говоря, не поняла, где и когда мы преступили грань. Я преступила. Когда это внимание стало… другим. И почему я не оборвала… Хотя знаю почему. Только он смотрел на меня, как на красивую женщину.

И когда тело обнаружат, закопать поглубже.

Кошкин даже памятник поставить готов. Массивный такой. Увесистый. Чтоб покойный не выбрался. Может, кол еще? Для надежности.

Матушка говорила, что это все суеверия, но… Суеверия суевериями, но с колом Кошкину будет как-то спокойнее.

— Да и женщиной я себя почувствовала. Ну и пел он хорошо. О любви, о том, что ошибся, что я ему нужнее. Что я его воздух. Ну и всякое разное. Что Любушка его не понимает, она слишком юна и наивна, что они поспешили и надо разводиться. Она поймет и все такое… Я и таяла. Если бы я тогда не поплыла, как воск в жару, он бы не смог так вольно распоряжаться деньгами. И с долгами было бы легче, и в целом… Но однажды он просто исчез, а мы остались – две беременные дуры в одной жопе и с кучей долгов. Так что как-то так… невесело.

— Она тебя не простила?

— Сначала… Нам обеим было сложно. Это самое странное. Мы возненавидели не того, кто втравил нас в дерьмо, и не себя, а друг друга. Орали. В первый вечер, когда выплыло, как оно и что, почти всю посуду перебили. И дом делить взялись. А потом Любиму потянуло в купель. До того все было спокойно, а тут раз и… она застывает, разворачивается и уходит. А я остаюсь. Одна. Как мечтала. Она там, а я тут. В большом-большом пустом доме. Нет, она вернулась, но… как бы не совсем. Она даже вне купели будто бы спала. И как я ни пыталась, не смогла добудиться. О нем мы больше не говорили. А там и проблемы накатили, которые надо решать. И одна я уже не справлялась. Люба тоже впряглась, дети. То, другое… А она уходила и уходила. Совсем ушла. И вот вернулась… – Василиса помолчала. – Понятия не имею, что будет дальше.

— А кто имеет? – пробормотал Кошкин, вытягиваясь. Сидеть на костяном быке-диване было на диво удобно. Всяко удобнее, чем на голой земле. За спиной что-то происходило, но оборачиваться и смотреть было лень. – Разве что вельвы эльфийские, но, вот честно, не рекомендую.