Онлайн книга «Берлинская охота»
|
Оскар Гравиц не шелохнулся. О том, что он еще не умер, говорила растекавшаяся вокруг его сапог лужа. И только Тилль с невероятной решимостью на лице боролся до конца. Он вернулся к дальней стене, повозил по полу ящики и лег на усыпанный документами пол аккурат между ними. * * * Сильнейший удар по всему телу, по каждой клеточке организма – это все, что он запомнил, прежде чем его накрыла густая темнота. Сначала она была спасительной – в этой темноте он не чувствовал ни боли, ни давивших кирпичей и кусков бетона, ни стесненного дыхания, граничащего с удушением. Потом сознание вернулось, и тогда он ощутил другую темноту – кошмарную. Все было забито липкой пылью: нос, рот, горло, глаза, уши… Легкие, казалось, горели, грудь разрывалась от кашля. Впрочем, если бы пыль чудесным образом исчезла, то дышать все равно не стало бы легче – грудная клетка едва расширялась, с трудом втягивая в себя крохи такого необходимого воздуха. Помимо этой проблемы имелись и другие: бедро и голень левой ноги будто подверглись горячему таврению. Он сам несколько раз клеймил своих лошадей раскаленным на огне тавро, теперь же казалось, что кто-то в отместку решил идентифицировать его самого. Кашляя и выплевывая отвратительные сгустки некой субстанции, он проклинал свой недуг: «Чертова нога! Она и без того доставила массу неприятностей и снова напоминает о себе!..» Это был врожденный порок, название которого он даже не пытался запомнить. Зачем забивать голову лишними напоминаниями о своей ущербности? Результатом порока явилось то, что левая сторона тела не получила должного развития. Из-за этого страдала мимика лица, левая рука слушалась и двигалась хуже. А левая нога вообще не поспевала в росте за правой и навсегда осталась короче на несколько сантиметров. Он здорово припадал на нее при ходьбе и почти не мог бегать. Но бог милосерден: отняв в одном месте, дает в другом. Выполняя всякую работу не обеими, а только правой рукой, к двадцати годам он получил накачанную мышцами конечность. Точнее – мощный универсальный инструмент. Однажды этой рукой он спас свою лошадь, провалившуюся в силосную яму. Лошадь была главным подспорьем в его небольшом хозяйстве, и он без раздумий бросился помогать ей. Ему пришлось испытать чудовищное напряжение – стоя на коленях на краю ямы, он тащил ее за повод, покуда передние копыта не зацепили твердую поверхность. Потом он упал на спину и продолжал тянуть одной рукой крепкие кожаные ремни. Выбравшись из ямы, лошадь вздохнула, издала никер[28]. А он, вероятно от перенапряжения, потерял сознание. Он мог вцепиться крепкими пальцами правой руки в шляпку гвоздя и вытащить его без каких-либо инструментов. Мог правой ладонью без особого труда раскрошить кусок кирпича или выровнять погнутые зубья стальной бороны. Его правый кулак мог бы проломить череп любому, правда, потребности в этом ни разу не появилось. Тем не менее он ощущал себя неполноценным человеком, изгоем среди нормальных людей. На него не обращали внимания девушки, подшучивали парни. Друзей никогда не было, а после смерти родителей он и вовсе замкнулся, почти перестал контактировать с соседями. И все же ненавистный изъян удивительным образом оказался полезен. С начала Второй мировой войны из городка стали уезжать молодые мужчины – кто-то записывался в вермахт добровольно, кого-то забирали по призыву. Он был признан непригодным к военной службе по инвалидности и избежал мобилизации. К концу 1944 года в городке из мужского населения остались одни старики и он, внезапно ставший в свои двадцать пять лет объектом всеобщего женского внимания. |