Книга Записка самоубийцы, страница 60 – Валерий Шарапов

Глядеть на капитана удовольствия было мало. Особенно когда он забывался, задумывался и губа у него отвисала, как у старой лошади.

— Третьего приступа не допустили едва-едва, – пояснил он.

Ребята промолчали, и капитан поторопил:

— Времени маловато. Рассказывай, Мохова.

Аня изложила ему свои вопросы и сомнения, Сорокин, слушая внимательно, кивал с таким видом, будто и ожидал чего-то подобного.

— Согласен. В заключении судмедэксперта описано, помимо перелома позвонка, повреждение на затылке. Откуда оно? Почему он решил, что это посмертные следы, след от удара об пол или о край стола?

— Откуда же повреждение?

— Не знаю. С таким же успехом можно было предположить и удар по затылку. – Он замолчал.

— Что же дальше? Что? – торопила Анька.

— Ничего…

Она полыхнула, как порох:

— Это значит – все бросить? Значит, самоубийца? Но это неправда, вы-то должны знать!

— Знаю, – согласился Сорокин.

— Надо что-то делать!

— Что?

— Не знаю…

— Я, стало быть, знаю? Я знаю лишь, как дышать через раз и беситься от того, что ничегошеньки сделать не можешь? Можешь себе представить, каково это? Знаешь? Нет? Вот и…

— …молчи, что ли? Я-то замолчу. А вас лично это устроит?

— Нет. Хотя, конечно, так было бы легче, проще и спокойнее.

Колька не вмешивался, понимая, что рискует получить с двух сторон одновременно. Анька начала следующий раунд обмена ударами:

— Мне тетенька писала про вас.

— И что?

— Любила.

— Я ее тоже.

— Любили, да медлили.

— Ты мне лекции про мораль не читай. Сама-то точно ли сперва замуж вышла и лишь потом родила? – спросил Сорокин, и на мгновение Кольке явился прежний циклоп ядовитый, язвительный – увы, лишь на долю секунды.

Анька, вспыхнув, отрезала:

— Не обо мне речь. Она про Машкина тоже писала.

— Что про Машкина?

— Что странный, прохода не дает, блуждает за ней, как тень. То ругается, то в ноги падает. То анонимки пишет на нее, то ей же – любовные послания.

— Перестань, Анюта. Этот дурачок при чем?

— Может, и ни при чем, а может, и при чем. Я вам изложила – вы и думайте. Вон Колька не даст соврать: мое дело вопросы задавать, а ваше – ответы искать.

Сорокин вяло утер лоб:

— Чье – «ваше»? Мое? Инвалида полудохлого? Я под подпиской о невыезде. Отстранили от командования даже нашей помойкой.

— Ручки сложили?

Он не ответил.

— Ну вот что, – помолчав, снова начала Анька, – времени нет, уезжаю. Жаловаться, права качать не стану, буду молчание хранить гробовое. И с вами слова не скажу больше до самой смерти.

— Чьей? – криво усмехнулся Сорокин.

— Вашей, – жестко ответила она, как гвоздь забив в гробовую крышку. – Вашей. Вот станете помирать сегодня-завтра-послезавтра… а помирать будете долго, это я вам точно говорю. И будете мучиться, что совесть нечиста, что могли что-то сделать для нее – при жизни и после ее смерти, но не сделали. Все у меня.

Не попрощавшись, резко повернулась, пошла прочь.

Мысли Кольки заметались. Он понимал, что права Анька, и вся его натура рвалась повторить ее демарш, гордо плюнуть на труса в больничном халате, которого только его гнилой ливер интересует.

Но ведь это же Сорокин, капитан Николай Николаевич, язва ворчливая, но верный друг, который ни разу не подвел, не предал. Причем и не только Кольку, но и кого бы то ни было. Человек, которому его отец обязан новой жизнью, честью – всем. Сорокин не бросал слов на ветер, и если прямо сейчас он говорит, что ничего не может поделать, то не плеваться на него надо, а… что?