Книга Гром над пионерским лагерем, страница 100 – Валерий Шарапов

Когда мама звала — а этот крик проник и сквозь зажатые уши, в самое сердечко, — хотелось закричать в ответ, выпрыгнуть, но тайник-то был заперт. Потом все стихло. Было холодно, как в подвале, и откуда-то сквозило люто, аж зубы застучали.

Потом удар. И еще один. Что-то рванулось, затрещало — и вскорости запахло так же, как когда мама растапливала сырые дрова. И вот уже дым лез во все щели, колол глаза, затыкал нос, становилось жарко. И Сонька выкрикнула в гибельную тьму единственное заклинание, в которое верила:

— Мама!!! Мама!!!

…Колька же почуял неладное еще издали, когда ветер переменился и пахнуло в лицо густой гарью. Когда парень подбежал, дом уже задыхался, дым полз из всех щелей, из-под крыши рвался огонь, стены тряслись и кряхтели от жара и от ударов. На половине Сергеевны кто-то орал и бился. Колька дернул дверь на другую половину, согнувшись, пролез по узкому коридору, который уже заволокло дымом. Над самым полом было еще можно дышать, хотя прихватывало нос и горло. Колька все лез и лез, запрещая себе думать о том, как же обратно.

Как сквозь вату слышал дикий грохот во дворе, точно стена отвалилась от избы, потом топот, два выстрела на улице. Казалось, что кто-то кричит из огня, из-под земли, но Колька понял — это кровь в ушах завывает.

Он, зажимая нос платком, вполз в комнату — там у двери на другую половину лежала куча тряпок, а из нее торчала рука, уцепившись за ручку. Он, задержав дыхание, рванул, ухватил под мышки, потащил за собой по полу, но она вдруг ожила, начала биться, скрежеща пальцами по полу:

— Нет, нет…

Колька, психанув, зажал локтем тощую шею, придушил — она обмякла. Он зло, волоком, как мешок, тащил женщину за собой. А за ними огонь уже жрал старое дерево, треща досками, словно зубами, настигая, и пол вздымался под ногами, точно желая помешать выбраться.

Наконец — свет! Воздух! На самом деле и вокруг дома уже нечем было дышать. Колька все полз, полз от жара, таща Наталью за собой, а она, придя в себя, завизжала, захрипела, как ведьма, снова растопыривалась, как морская звезда, орала:

— Пусти! Уйдет! Пусти!

И тут откуда ни возьмись — Эйхе. Он бежал к крыльцу, как казалось, ужасно медленно и, подскочив к окну-жерлу, оттолкнулся от земли и рыбкой влетел внутрь.

Из дома валил клубами дым — и вновь издалека, глухо, из-под земли послышался детский истошный крик. И смолк.

Наталья взвыла, надрываясь, точно резали ее заживо. Колька ни о чем не думал, просто держал и вдавливал ее в землю, жалея лишь о том, что нельзя ни придушить, ни свернуть ей шею. Если бы кто сказал, что у него из глаз льются слезы, он бы очень удивился. Введенская наконец замолчала, сорвав глотку, и, обмякнув, ткнулась в пыль. Ничего не было слышно, кроме рева пламени и треска горящего дерева. Со страшным грохотом и ужасно медленно провалилась в пылающий ад пылающая же крыша.

…Акимов был напротив крыльца, когда дом полыхнул и началась свистопляска. А вот почему он не рванул к дому сразу — на этот вопрос ответа не было. Может, потому что он не Витька — нет ни его закалки, ни (странно!) его быстрой реакции.

А потом не до того стало. От дома, ревущего зверем, отвалился пылающий кусок, и из пекла вырвался горящий человек, огромный, бесформенный, маша огненными крыльями, как птица, и понесся прямо на Акимова. Сергей опустил пистолет, шагнул навстречу — надо сбить пламя, прижать к земле, забить ветками, закидать землей.